|
||||
|
Среди полей Смешно было бы стремиться пока...Среди полей и луговСмешно было бы стремиться показать вам не только сотую — тысячную долю всех микротопонимических названий нашей страны. Сами собирайте их, когда станете топонимистами, и сделаете великое дело. Но мне очень хочется продемонстрировать вам несколько таких же, но деревенских микротопонимов, тех, которые служат названиями маленьких деревень, поселочков, а также дорожных перекрестков, прогалин в лесу, березовых «колков» Сибири и сосновых «сопок» Озерного края. И опять-таки — тех из них, которые отражают в себе природу и ландшафт страны. У нас на севере никакая не редкость имена с приставками «за-» и «под-» За-полье, За-озерье, За-горье, За-борье или Под-березье, Под-борье, Под-осиновка, Под-горье... Что это — странно или естественно, всюду так или только здесь? Ученые занимались этим вопросом. Выяснилось: чем севернее и северо-западнее, тем таких имен больше, чем южнее и юго-восточнее, тем меньше. В бывшей Псковской губернии их зарегистрировали (тех и других) 800; в Московской всего 90... В девять раз меньше! Почему? Ученый, опубликовавший эти данные (довольно давно, еще в 20-х годах), предполагал, что это не случайность. На севере больше лесов, поля пересечены грядами холмов, разделены речками, болотами, озерами... В древности, когда селение разделялось на две части или когда рядом появлялась новая заимка или починок, они постоянно оказывались одна от другой за лесом, за болотом, за озером... Точно так же, поселяясь возле опушки старого леса, люди видели себя как бы «под его стеной», «под горой», «под березняком», «под осинником»... Тут-то и рождались на свет такие приставочные имена. На юге, на его привольных открытых просторах, мало что заслоняло один поселок от другого. И там таких топонимов меньше... Видите, какая стройная теория... Да, но верна ли она? Может быть, это результат случайного подбора названий... Очень важно было бы выяснить все это: установить, действительно ли наши топонимы дают в руки географам и историкам такие простые способы судить о стране, даже не видя ее? Но проверить эту гипотезу и другие похожие можно будет лишь тогда, когда мы {181} сильно, очень сильно продвинем вперед дело сбора и изучения наших географических имен... Само собой разумеется, в определенных случаях тут сомневаться нечего: дают! Историк, например, может многое почерпнуть для себя из этих имен, найти в них сведения о таком прошлом нашей страны, о котором ничего не вычитаешь ни в каких документах. Название города Клин напоминает о времени, когда тут клином сходились границы феодальных княжеств — Московского и Тверского: «и воеваша до клина московского рубежа»... То, что в моей любимой Великолучине, к западу и к востоку от железной дороги Ленинград — Витебск, лежат две — не области, конечно, но как бы два разных географических мирка — и что местные жители — псковичи — издавна именовали возвышенную густозаселенную часть своей территории древним словом Жильё, а восточную, низменную, лесистую, глухую, — Низ, уже могло хорошо показать, откуда и в каком направлении шло тут постепенное расселение человека — из старого Жилья в глухие Низы. Стоило приглядеться к названиям «жильевских» и «низовских» деревень, и это делалось еще более ясным: в Низах они все даны недавно, почти всегда понятны, ясны: Бородинo, Глубинo, Дроздово, Троица... А вот «жильевские» имена куда позатейливей, а значит, и подревней. Объясните-ка, что они значат: Дуняни, Заклика, Меретеницы, Локновато, Ащеркино, Перeлучье... Ох, как давно живут они: их первоначальный смысл, их этимология затягиваются уже дымкой времени... А ведь как важно порою нашим краеведам заглянуть хоть одним глазом на то, как расселялся когда-то человек по данной области или району. Опытный топонимист, придирчивым взглядом изучая карту любой части нашей страны, может многое сказать о ее рельефе, о других природных условиях уже по одним только названиям. Там, где встречаются названия населенных пунктов и урочищ, связанные со словами «ключ», «родник», «колодезь», наверно, неважно обстоит дело с водой: кому в богатой ею местности придет в голову называть свой поселок Колодезьная или Гремучий Ключ, если и ключи и колодцы имеются в каждой деревушке? А вот {182} там, где питьевой воды мало, где степь стонет от жажды, каждое место, где бьет родник, получает такое «колодезное», радующее людей имя. Если одна деревня зовется Наволoк, а урочище неподалеку от нее — Налье — и тех и других имен в Озерном Крае пруд пруди! — если поодаль имеется поселок Рёлка (как в Ленинградской области у озера Самро) или Рель,— нетрудно угадать, что мы в богатой влагой, речками, озерками и болотцами местности: «наволoк» — это речная пойма, коса или полуостров; «нaлье» — песчаная или каменистая отмель в реке или озере; «рёлка» — невысокая гривка на приречном лугу, покрытый лесом озерный мыс и т. д. Совершенно ясно, что и тут надо в совершенстве владеть не только литературным русским языком, но и всеми его говорами. На просторах РСФСР пестрят тысячи Раменок, есть и Раменья и Подраменья, а что может означать это имя? Надо точно знать, что во многих местах нашей страны «раменью» зовется опушка леса; иначе вы, чего доброго, начнете искать в этих названиях прямую связь с древнеславянским «рамо» — «плечо» или «рамен» — вид терновника — и придете к совершенно превратным выводам... Вы прочтете на карте Лужского района Ленинградской области название Враги и удивитесь: кому пришло в голову свое родное селение именовать таким супротивным словом... А читать это имя надо Враги и надо при этом знать, что есть диалекты, в которых «враг» значит «овраг». В Москве есть переулок Свцев Врaжек: он проложен по дну оврага, в котором некогда змеилась ничтожная речушка Сивка, приток давно уже не существующего ручья Черторыя... Этого овражка нет уже столетия, но сквозь чудом сохранившееся древнее имя все еще как бы брезжат его поросшие густым кустарником влажные склоны... Слово «дор» вы сейчас навряд ли услышите где-либо, и тем более навряд ли скажете, что оно значит. А деревень с именами Дорки, Дорони, Доры и под боком у столицы нашей можно разыскать сколько угодно... «Дор» — родственное слову «драть» — значило когда-то «вырубка», «росчисть», «участок леса, приготовленный {183} для распашки». В литературном языке вы его не встретите, а вот топонимы, произведенные от него, можно обнаружить даже в некоторых дачных местностях, среди турбаз, пионерских лагерей и шумных аэродромов. И все-таки, дорогие друзья, и тут — осторожность, всяческая осторожность! Нашли вы имя Дорoни. А как вы поручитесь, что оно образовано от слова «дор», а не от ласкового Дороня — производного от Дорофей? Вот то-то! Всякая всячинаНа этом, по плану, я должен был бы закончить главу, но ничего не могу поделать: нужно упомянуть еще о некоторых видах имен, на которые каждый из вас может натолкнуться там, где говорят по-русски. Мы знаем: рядом с именами, основанными на том, как — тоже по имени — звали владельца или основателя селения, бывают и такие, которые указывают на то, чем эти люди занимались. Такие имена мы наблюдали в городах: Ружейные, Пушкарские, Прядильные улицы... Хочу указать вам еще на одно: Вшивая горка. Вы, может быть, и поверите мне, что так действительно называлась одна из московских улиц, но, конечно, спросите: «А при чем же тут «чем люди занимались?» Тогда я расскажу вам такую историю. Было в Москве место, где исстари поселились, жили и работали мелкие ремесленники — швецы — старьевщики. Они чинили и перелицовывали всякие лохмотья и затем сбывали их городской бедноте. Тогда место это получило название Швивая Горка. Швивая, а не Вшивая... Но старье, которое покупали и перепродавали эти горе-мастера, было такого качества, а время было такое давнее и темное, что не приходится удивляться, если москвичи, бывавшие на Швивой Горке, в конце концов с горьким юмором переименовали ее во Вшивую... О чистоте и гигиене в далекие времена люди имели довольно слабое понятие. Вот как объясняют происхождение этого малоприятного имени некоторые топонимисты. Выходит, что оно говорит о профессии своих обитателей. Но есть и совсем другое предположение. {184} Несогласные утверждают, будто никаких «швецов» никогда не было, да и слова «швивый» в русском языке не существовало. Было совсем другое: место, густо заросшее «yшью» — Ушивая Горка... «Ушью»? А что это такое? Новгородская летопись, описывая страшный голод 1128 года, рассказывает, что в это тяжкое время «ядаху (ели.— Л. У.) люди лист липов... ушь, мох, конину...» Историк Карамзин считал «ушь» каким-то видом лютика; может быть, так называлась лебеда... Когда древнее название сорного растения уже забылось, Ушвая Горка незаметно превратилась во Вшивую: слова эти в народном произношении почти совпадали. И вот тогда сконфуженное такой невежливостью начальство измыслило искусственное слово Швивая и повелело впредь называть место так... Я не берусь решать спор между двумя мнениями, хотя во втором случае имя это приходится исключать из разряда «профессиональных» по происхождению топонимов. Не беда: узнать историю споров о нем вам тоже небесполезно. ***Тысячи населенных пунктов названы по ремеслу их обитателей. Конечно, никто не дал бы деревне имя Пахари: во всех деревнях жили пахари. А вот шаповалы, кузнецы или хорошие столяры имелись далеко не всюду. Потому так много у нас Шаповаловых, Кузнецовок, Столяровых и Токаревых... Правда, легко могло случиться, что первым жителем такого селения был не сам кузнец, а уже его дети — Кузнецовы, не шаповал, а его сыны — Шаповаленки. В наши дни мы не считаем «работой» занятие церковных служителей — священников, дьяконов и т. п. Но двести-триста (да и семьдесят лет) назад оно рассматривалось именно как работа, и даже почетная. Не приходится удивляться, если по всей Руси легко обнаружить сколько угодно Поповок (есть даже такая станция под Ленинградом: «Это что за остановка — Бологое иль Поповка?» — восклицает Рассеянный у С. Маршака), Пономаревых, Дьячковых, Дьяконовых... Но, конечно, и тут две возможности: имя Поповка мог {185} дать или живший там поп — священник, или же любой человек — помещик, купчик, генерал, по фамилии Попов. Приснился раз, бог весть с какой причины. Советнику Попову странный сон... А. К. Толстой Можно обнаружить среди существующих до сего дня топонимов такие, в основе которых лежат названия должностей и занятий, не существующих уже целые века. Есть (или могут найтись) селения Бурмистровы, Псаревки, Тиуновы, Рындины,— были некогда такие звания и чины: Бурмистр, Рында, Тиун, Псарь — (в помещичьем или в царском быту). Иногда установить, от какого именно нарицательного имени происходит название места, не так легко. Скажите без долгих исследований, с чем связано имя одного из переулков в центре Москвы — Гнездниковского? (Их, собственно, даже два — Малый и Большой.) Чтобы ответить, надо знать, что в допетровской Руси существовала и такая удивительная профессия: «гнездник». Эти люди пробивали или просверливали в уже готовых дверных и оконных петлях конические отверстия, дыры для шурупов. Видимо, целая артель их обитала в переулках, упиравшихся в тогдашнюю Тверскую дорогу, раз они были названы Гнездниковскими. А вот казус и посложнее. Предположим, вы встретили где-нибудь село с таким названием: Жильцово. Очень странно: «жилeц» или «жхарь» — это каждый обитатель любой деревни; как могло прийти в голову назвать этот поселок таким всеобщим, непоказательным именем? Но нет: слово «жилец» тут не означает просто «живущий», «житель». Вот вам почти точная выписка из Энциклопедического словаря: «Жильцы — один из разрядов «служилых людей» древней Руси. Служилые люди разделялись на: 1) стольников, 2) стряпчих, 3) дворян московских и жильцов... Служилый человек, попавший в жильцы, открывал для своего потомства возможность сделать завидную для служилых людей карьеру. В середине XVII века жильцов числилось около 2000 человек...» Две тысячи на всю страну! Понятно, что если один из таких людей получал где-либо землю, вотчину, основы-{186}вал сельцо,— все это могло получить от соседей имя Жильцово: от всех окружающих поселений оно отличалось особенным, редким званием своего владельца... Вот какая сложная вещь не только торжественные, громкие, всем известные макротопонимы мира, но и их младшие братья — мелкие, микротопонимические названия. При этом, я еще не залезал вглубь. Я почти не касался имен совсем малых угодий и урочищ — речных омутов и плесов, лесных прогалин и овражков, небольших участков обработанных полей; а ведь каждый клочок земли не оставался безымянным для тех тружеников, которые на нем работали... Вот эта высотка носит название Каменстка, то крестьянское поле именовалось Под Вязной (хотя никакой «вязины», вязового дерева, там уже сто лет как нет), другое — Сырые Нивы; омут называется Масeев Вир, а кто был этот Масей (Моисей), никому даже из стариков неизвестно... Речку все зовут Трубёнка, и доищись, что это связано со строительством железной дороги, когда ручей был временно заключен в деревянную «трубу»; раньше он именовался Лукомка, а что это значит? Почему я обошел вниманием эти сверхмалые топонимы? Только потому, что о них у меня слишком мало данных: их никто по-настоящему еще не регистрировал, никто основательно не собирал, и так и получилось, что доныне в каждой нашей области десятки тысяч урочищ и мест числятся безымянными. Это неправда: у них есть имена. Мы обязаны их найти, записать, изучить. Кто знает, какие неоценимые данные о прошлом нашей страны скрываются в их пестром, неисследованном множестве... Иноземцы и иноплеменники В ранней юности меня очень интересовало имя одной из Великолуцких (над самой рекой Локней) деревень: Литвново. Я понимал его прямо и просто: принадлежащее «литвину», выходцу из Литвы. Наверное, какой-то случайно забредший сюда иноплеменник был первым поселенцем над живописным, заросшим оплетенным хмелем оврагом, где шумела по камням пограничная с Новоржевским уездом речка Локня... Кто знает, конечно, может быть, так оно и было. Но вероятнее другое. В псковских местах вплоть до самой революции, да и в первые годы после нее, отцы и матери нередко ругали своих баловных чадушек либо {187} «вольницей» (это — от древних полуразбойных, полуторговых ватаг псковичей и новгородцев, плававших по тогдашним рекам Севера; они не больно ласково обходились и со своими земляками, коли дело доходило до стычки), либо «литвой»... «Ох ты, литвн несчастный!» или: «Ну, литвa, погодите, доберусь я до вас!» — кричал выведенный из себя хозяин, выгоняя из «гороховища» забравшихся туда за сладкими «лопатками» — стручками белобрысых грабителей... И не было ровно ничего невозможного, если бы за одним из них, особенно насолившим старшим, прозвище Литвин осталось до конца жизни. Оно значило: шалопай, сущий разбойник... Откуда все это могло пойти? Ну конечно, от памяти о постоянных русско-литовских войнах, о разрушительных и разорительных набегах из-за рубежа... Вот такой-то именно псковский «литвин» и мог передать свое имя деревне, донесшей его до XX века (возможно, оно и сейчас живет). Я уже упоминал имя Польшинo, которое, вероятно, не имеет никакого отношения к Польше и полякам, а обязано своим происхождением уменьшительному от Павел — Польшa. То же самое можно повторить о тех поселках, которые были названы, на первый взгляд, в честь каких-то представителей других областей или городов страны: Муромцево — от муромец, житель Мурома; Ростовцево, Смольяниново — по человеку, родом из Смоленска. Могло быть так, но случалось и иначе. Возникали прозвища «Муромец», «Ростовец»; они могли прилипать к человеку, вовсе не состоящему земляком Ильи Муромца, а только раз в жизни побывавшему в древнем Муроме или Великом Ростове. Более того — отец, имевший друга-приятеля родом из Мурома, мог спокойно наградить родившегося сына «мирским именем» Муромец в честь хорошего человека. И близкие забывали, что у мальчишки есть крестное имя Иван, и в голос звали его Муромцем, и когда он основывал деревню или сельцо, они тоже становились Мyромцевыми, хотя до Мурома от них — как до неба... Такие прозвища и мирские имена давались и в честь друзей совсем других национальностей или по внешнему {188} сходству новорожденного с горбоносым черкесом, с черноволосым и черноглазым евреем, с раскосым самоедом или с черемисином. Появлялись Черкесовы, Евреиновы, Черемисиновы чисто русских кровей, а по ним — и деревни таких наименований. Надо твердо представлять себе, что далеко не каждое Цыганово было основано настоящим цыганом, не в каждом Ляхове когда-нибудь жил «лях» — поляк. Имена могли образоваться совершенно иным образом. Барские причуды и мужицкие шутки Народ давая месту имя, чаще всего действует серьезно и деловито: увязает осенью телега по ступицы в грязи называется Грзи; стоит село на самом юру на горе — получает имя Высокое... Несколько реже, но возникают, однако, и менее прямые, образные названия: деревня Чернушка, деревня Веселый Двор... Крупный советский языковед А. Селищев приводит такие лихо закрученные названия, как Вражек Волчий Хвост (вероятно, за очертания этого оврага в плане), как урочище Козий Горб (видимо, какой-то горбатый холм; это около Можайска, в XVI веке), Песьи Кости, Ивановы Штаны и Ивановы Портки — под Переяславлем Залесским. Если бы мы знали все микротопонимы нашей Родины, таких причудливых имен — когда весьма выразительных, когда ядовитых, а порой и просто гневных — можно было бы указать в тысячу раз больше... Порткaми в народе постоянно назывались две сходящиеся вместе полосы — пашни, покоса, вырубки... Насколько такое стремление к образному названию живо, показывает хотя бы такой пример: почти по всей стране шоферы имеют обыкновение длинные дорожные объезды, когда путь возвращается почти к исходной точке, именовать Тещиными Языками. Так же называются многие длинные извилины дорог в горных местностях, где они вьются затейливым «серпантином»: один такой Тещин Язык я сам обнаружил на шоссе Крымская — Новороссийск. Свидетельствуют об этом и такие названия, как мыс Серая Лошадь, на Финском заливе, поселок Белый Бычок (теперь — Чагода, в Вологодской области), Вороний Камень — скала на Чудском озере, у места Ледового побоища... Надо думать, они создавались {189} народом; одни недавно, другие — очень давно. Это — шутки мужицкие. Барские причуды всегда новее и обычно куда менее удачны; именно к ним следует особенно внимательно приглядеться нашим современным, не в меру ретивым доброхотным «переименователям» и «наименователям» географических мест. Очень часто это «чувствительные», достойные гоголевского Манилова и его «Храма уединенного размышления» имена: Приютино (имение Олениных; название и сейчас существует под Ленинградом), Отрадное (вспомним имение Ростовых в «Войне и мире») и тому подобные сладкозвучные названия. С ними порою случались достойные внимания казусы. Какой-то владетель назвал свое поместье возле Усть-Луги в Петербургской губернии возвышенно и нежно: Стремление. Чего уж изящней! Но некоторое время спустя тут же рядом возник совсем незначительный хуторок или выселки; появилось название Малое Стремление. Затем — уже в середине XIX века — просто Стремление исчезло, а осталось только Малое Стремление... Прекраснодушная затея кончилась анекдотом. Тут же рядом была деревня, собственник которой назвал ее гордо и патриотично: Россия. Россия была расположена в Ингерманландии, с ее преимущественно финским тогда населением. Большинством обитателей этой России оказались финны, или, как их тогда называли пренебрежительно, «чyхны» (от слова «чудь»). А вот соседняя, меньшая, деревенька была заселена русскими крестьянами. Посмотрите на карту-десятиверстку, составленную корпусом военных топографов в конце 60-х годов прошлого века. Вы найдете на ней обе деревни: одна называется Малая Русская Россия, другая — Большая Чухонская Россия... Смешно? Ну, еще бы! Но подумайте: с какими предосторожностями надо давать имена географическим пунктам и как трудно ожидать, что получится из них через сто лет при самых лучших намерениях назывателя!.. Помещики были разные... Бодрячок давал селу жизнерадостное имя Кинь Грусть, в подражание французскому Сан-Суси («Без забот»; так назвал свое {190} имение Фридрих II Прусский) или голландскому Бьютензорге (имя знаменитого ботанического сада на Яве, теперь, конечно, переименованного; значение то же). Меланхолик скорбно окрещивал свою собственность Воздыхаловка (бывший Крапивенский уезд Тульской губернии). Были дворяне-галломаны; они хотели жить в Монплезрах и Монрепo («Мое удовольствие», «Мой покой»). Приключенцы и читатели путешествий способны были назвать рязанское дворянское гнездо Мысом Доброй Надежды, приднепровскую деревушку в вишневых садочках — Пeрсией... Появился на Украине даже свой Дамаск; впрочем, в официальной переписке он значился как «Гайвороновщина — тож»... Нашелся даже чудак, то ли обладавший чувством едкого и самокритического юмора, то ли страдавший манией величия. Свою вотчину в Рязанской (тоже!) губернии он (а кто мог ему помешать?) наименовал: Герцогство. В Герцогстве числились два двора... И ведь — что ты сделаешь? — не разорись самодур, или не произойди в 1917 году революция, кто-нибудь и сегодня должен был бы в анкетах писать: «Место рождения — Герцогство, Рязанской губернии...» Были у нас весьма неожиданные имена совсем другого, благородного происхождения: вернувшиеся после наполеоновских войн из похода русские солдаты и офицеры взяли привычку называть селения родного угла в честь тех далеких мест, где они одерживали победы под русскими знаменами, или которые повидали. Так появился Париж — село под Харьковом, тот алтайский Орлеан, о котором шла речь на стр. 141-й, и другие топонимы. О некоторых из них мы еще будем иметь случай вспомнить. Какой можно сделать из этого вывод? В общем-то, чем затейливее и вычурнее имя, тем больше ему грозит опасностей, тем чаще и скорее отказывается от него или перерабатывает его до неузнаваемости народ. Чем ближе оно по форме и типу к старым народным образцам, тем меньше у него шансов быть искаженным или исчезнуть. Комиссиям по переименованиям и наименованиям улиц, селений, городов нельзя забывать и об этом. Может быть, вас интересуют имена подхалимские? Бывали и такие. Человек входил «в случай», на {191} него сыпались награды. Само слово «наградить» первоначально значило «одарить городом», «нагородити». Счастливчик приходил в умиление и называл свою новую собственность в честь и восхваление благодетелю — царю, царице, вельможе... Так появился когда-то на Украине Царедар (было такое имение), Милость Куракина или, на худой конец, Судьбодарово: мол, не знаю за что и от кого; не заслужил: судьба одарила! Народ справедлив: такие проявления обогащения различных властных личностей исчезали обыкновенно много скорее других нелепых имен. Но топонимист может и сейчас натолкнуться на них при своих розысках. Главка подошла к концу, и позвольте мне рассказать вам напоследок один топонимический анекдот из совсем недавнего прошлого. До революции я знал семью средней руки помещиков. Пишучи это без их разрешения и согласия, назову их семьей Бутлер. У Бутлерoв было в средней полосе имение — тоже средней руки, не латифундия и не хуторок. Называлось оно, как многие, по престольному празднику: Троицкое-Батурино. С революцией земля эта перешла народу, а бывшие владельцы и затем их дети, совершенно примирившись с новым порядком вещей, превратились в обычных, стопроцентных советских людей — инженеров, юристов, просто служащих... Уже после Отечественной войны одному из младших Бутлеров довелось побывать в служебной командировке в местах, где он каждое лето живал в детстве в отцовском поместье. Я не удивляюсь, что ему вздумалось поближе посмотреть на то, что там теперь происходит, что осталось от прош-{192}лого, что заменилось новым. Родной угол всегда сохраняет свою Вот они — дворянские вздохи и мужицкие затейливые шуточки. приманчивую власть над человеком. Из ближнего городка он отправился пешком на берега милой ему речки Зуши. Но, прибыв на место, развел руками: никаких следов былого! Даже не скажешь, где именно было все это. На месте деревушек — огромные колхозы; взамен сети проселочных пыльных «запутничков» — асфальтированные шоссе. Старые леса уничтожены войной; где были поля, поднялись молодые посадки... Совершенно не в состоянии ориентироваться, он встретил трактор с прицепом и сделал попытку узнать у молодого водителя: где тут поблизости стояло некогда помещичье имение Троицкое. Троицкое-Батурино. Тракторист почесал в затылке. «Троицкое? Слыхом не слыхал... Да это же, видать, поповское название, церковное... Разве может, чтоб оно осталось? А пожалуй — слух только; может, и не было такого села, сказка какая-нибудь?» Тут потомок помещиков, экономист Бутлер, орденоносец, ученый, давно забывший «тот мир», но все-таки знавший когда-то здесь каждую пядь земли, возмутился: «Какая же сказка? Было такое имение. Фамилия владельцев была Бутлер!» — Хо! — обрадовался комсомолец-тракторист, в глаза не видавший ни одного живого помещика.— Так бы и говорили! Это ж вон, над речкой новые выселки: Малые Бутлерa и Большие Бутлерa — птицеферма и семенное хозяйство... Садитесь, я вас мигом подкину... Старики, переселявшиеся на барскую землю, знали, почему они дали выселкам их новые имена. А для молодежи они потеряли решительно всякий конкретный смысл, стали «только именами» без всякого значения, как Молодой Туд в Калининской области или Большой Пит в Красноярском крае. Назвали, и очень мило... Нам-то что допытываться? {194} ВСЯКОГО ЖИТА...До сих пор я старался строить мою книгу по твердому плану. Я говорил о том, что нужно узнать школьнику, чтобы решить, стоит ли заинтересоваться топонимикой. Много ведь чем можно заинтересоваться, всего не охватишь... Я имел в виду две стороны дела: разлакомить и напугать. Чтобы каждый понял; интересно, но и далеко не просто; спрохвалa, шал-вал этим заниматься нельзя. Для этого надо много знать и узнавать еще больше. Все приманки и острастки я старался вложить в три первые части моей работы. Прочесть их вам было необходимо, хотя, может быть, и не всегда одинаково легко и весело. Что-то могло показаться трудноватым, что-то — скучноватым. На сей счет напридумана тысяча мудрых изречений: «корень учения горек», «любишь кататься, люби и саночки возить», «тяжело на ученье — легко в бою»; сколько угодно — и всё правильно. Но вот теперь, отделавшись от этого груза, я считаю: и вы и я имеем право позабавиться, а, вероятно, вы и по тому, что успели прочитать, заметили, что забавного в нашей науке достаточно... Но не следует думать, что все последующее будет пустыми рассказиками для увеселения. Просто оставив за спиной теоретические рассуждения, мы займемся теперь некоторыми частными случаями, некоторыми примерами; они послужат иллюстрациями к уже сказанному. {195} Лилипуты и бробдиньяги Лилипуты в романе Д. Свифта «Путешествия Лемюэля Гулливера» были такими коротышками, что обращаться с ними казалось довольно затруднительным. Но бробдиньяги оказались настолько велики ростом, что рядом с ними лилипутом стал выглядеть уже сам сэр Лемюэль; жизнь его у них тоже была не сахар. В мире географических имен есть свои лилипуты и свои великаны. Опасностей не представляют ни те ни другие, но общение с ними может причинить известные затруднения. Начнем с имен-крошек. Как мал, как короток может быть самый короткий топоним? Точно так же мал, как самое короткое слово вообще. Ни в каком языке не может быть слова меньше, чем в один звук; иначе это будет уже не самое короткое слово, а более или менее долгое молчание. Очевидно, и рекордсмены лилипутизма среди топонимов должны обладать «величиной в один звук». А есть такие? Есть, и притом их не так уж мало. Одни из них появились в результате упрощения названий, бывших некогда куда более «рослыми»; другие, возможно, такими недомерками и родились на свет. Французский язык представляет собой, если судить о нем исторически, сложную смесь — амальгаму латинского, кельтского и германского элементов. Включив в свой состав множество романских, латинских слов, он затем резко упростил их когда-то очень сложный звуковой состав. Римское «магистер» — учитель, мастер — превратилось в современное французское «метр» — хозяин, учитель (пишется: «mai-tre»). Латинское «аугустус» — величественный, — побывав римским именем, а затем названием месяца августа, произносится сейчас во Франции как «у», хотя и пишется тоже куда сложнее: «Aout», как бы в напоминание о своем пышном прошлом. Точно так же и длинное латинское название аквэ секстиэ превратилось с течением веков в современное французское «Aix», которое произносится иногда как экс, а иной раз и как э. (Вы помните, что «аква» по-латыни «вода»; стоит сказать, что из этого же «аква» получилось и обычное слово французского языка — «о» (пишется «eau») — тоже «вода».) {196}
Скоро я убедился, что игра не стоит свеч. Кроссвордистам достаточно взять в руки любой атлас, и они обеспечат себя на все номера журналов до двухтысячного года. Для нас же достаточно приведенного списка: расширить его в пять или десять раз не представляет трудности. Где таких коротышек всего больше? Там, где язык богат короткими словами вообще. Вероятно, в Англии — вспомним острова Рам, Колл (нас интересуют звуки, а не буквы), Мэн — их много больше, чем в Финляндии, стране длинных, многозвучных и многосложных слов. Финны любят имена «среднего размера», вроде Иммаланъярви, Тайнионкоски или, на худой конец, Халтиантунтури; это последнее название означает: «Гора эльфов и нимф». Не плохо, а? Много ли имен-лилипутов у нас? В русской части страны не так уж много, да и те чаще нерусского происхождения; а вот в языках других народов СССР их предостаточно, в том числе — у восточных финнов. Река Ай на Урале названа или ими, или башкирами, говорящими на тюркском языке. Озеро Ак по-казахски значит просто «Белое». Река Иж, населенный пункт Им, река Обь — все имена восточно-финского происхождения... Некоторые из них уже полностью обрусели,— скажем, название карельских озер и рек: Выг и Выг-озеро; Пя-озеро, Нюк-озеро и так далее... Не редкость короткие имена на Чукотке: река Ши, река Ул: они даны тамошними народами... Я не хочу сказать, что чисто русские короткие имена невозможны. Кут, Бор, Гай, Холм — их можно привести немало. Но это ведь уже не то. Они односложны, но трехзвучны; кроссвордистов они обрадуют меньше. А впрочем, какое нам дело до кроссвордистов? Теперь перекочуем в соседнюю страну. Бробдиньяги Халтиантунтури — имя в 14 букв — верзила рядом с какими-нибудь Пя или Уж, не говоря уже о Э или И. Но жалко же выглядит оно в сравнении со средней длины названием из языка североамериканских индейцев; ну, хотя бы в сравнении с именем озера в штате Массачусетс [70]1, которое звучит так: {198} ЧАРГОГГАГОГГМАНЧАУГГАГОГГЧАУБУНАГУНГАМАУГГи значит, если передать его смысл несколько вольно: «Я ловлю на этой стороне, ты ловишь на той стороне, а посередке никто ничего не ловит!» Строгие ученые, правда, предпочитают более сухую формулировку: «Нейтральная акватория для ловли рыбы и проведения общих собраний индейских племен». Может быть, это ближе к точному смыслу. Подсчитайте число букв и число звуков (звук «ч» в английской передаче был бы обозначен как «ch»). Если слово написано по-английски, в нем 44 печатных знака... Здорово? Конечно, недурно; но это далеко не предел возможного, не «потолок». Мы — в Новой Зеландии, стране языка маори, одного из полинезийских языков. Среди других на этом острове хранится, как в музее, тоже одно небезынтересное имя. Судя по всему, оно называет какую-то возвышенность, и, по сведениям французского журнала «Жеографи» (География), значение его может быть передано так: «Вершина холма, на который Таматэа, человек с длинными голенями, открыватель земель, взобрался и проглотил горы и играл на флейте для того, кого он любил». Звучит оно тоже весьма приятно: ТАУМАВАТХАКАТАНГИХАНГАКОАУАУАТАМАТЭАПОКАИВХЕНУАКИТАНАТАХУНаписанное в русской азбуке, оно содержит 57 букв [71]1, и я не знаю, как вам, но мне кажется, что и по размеру и по поэтическому смыслу оно выигрывает со счетом 5 : 0 у любого помещичьего Монплезира, Кинь Грусти и даже у Герцогства. Но ведь и это не Чемпион. Чтобы рассказать о чемпионе, мне придется изложить вам целую историю. {199} В 1961 году французская газета «Юманите» сообщила сенсационную новость: в Англии, а точнее — в Уэлсе, совершена дерзкая кража: похищено название железнодорожной станции... Как это прикажете понять? Понимать это надо так. Жители Уэлса говорят, кроме английского, еще и на своем древнем кельтском языке — уэлском, или кимрском. Говорят они на нем не всегда, так как государственным языком у них считается английский; но уэлсцы-патриоты свято хранят его древнюю традицию. В частности, берегут они и исконные кимрские названия мест, отчасти по глубокой любви к национальной культуре, частично же — в пику давним поработителям — англичанам. Впрочем, недавно они выяснили, что при умелом обращении из некоторых таких имен можно извлечь и неплохой доход. Вот пример. Туристы прямо дрожат от восторга, когда в билетной кассе железнодорожной станции, в справочниках кратко именуемой Лланфайр, им, за слегка повышенную цену, выдают билет, на котором ее название напечатано полностью. Тогда оно выглядит так: Llanfairpwllgwyngyllgogerychwyrndrobwelllantysiliogogogoch! (Я потому передаю его вам в латинском начертании, что опасаюсь допустить неточность: фонетика и графика уэлского языка очень сложны.) Вы подсчитали число букв и огорчены: только 58? Да, но не забудьте, что тут, как при состязаниях по прыжкам в высоту, каждый сантиметр, то бишь каждый лишний знак, имеет огромное значение... Рекорд есть рекорд. Хотите узнать смысл этого милого названия? Разные источники передают его по-{200} Есть имена-микробы и имена-анаконды... Кому что нравится. разному, но примерное значение, по-видимому, таково: «Церковь святой девы Марии возле пещеры в долине Белого Орешника у быстрого водоворота и храма святого Тисилио». Как видите, уэлсцы по меньшей мере могут спокойно соперничать с маорийцами Новой Зеландии в искусстве упаковывать целые длинные цепочки понятий и представлений в небольшой изящный чемодан — одно слово. Понятно, что билет с таким именем и побольше и подороже обычного, на котором стоит жалкое Лланфайр. Это выгодно дороге. Кроме того, в Ллане (англичанам не под силу слова даже в 3—4 слога; они невольно сокращают любое длинное имя) выделываются вазочки с такой же надписью, печатаются открытки с нею, фабрикуются всевозможные сувениры... Крошечное местечко зарабатывает на своем имени. Но особенно много любопытных привлекает вокзальная вывеска: вообразите жестяное чудовище вдоль всего фасада, по которому пятьдесят восемь аршинных букв тянутся от одного угла здания до другого! И вот эту-то вывеску, выражаясь несколько грубовато, и свистнули... Легко представить себе волнение начальника станции и радость местных маляров! Увы, их надежды не оправдались: в скором времени газеты обошло еще одно сообщение. Вывеску обнаружили около городка Ридинга, близ Лондона, километрах в 200—250 от Уэлса. Она валялась на футбольной площадке, неподалеку от древнего аббатства, построенного тут Генрихом II в 1211 году. Видимо, у любителей редкостей не хватило пороху дотащить ее до своего дома... Что же, эти названия и есть самые длинные в мире? Чего не знаю, того не знаю: на этот вопрос можно будет ответить только после того, как все до одного топонимы Земли будут взяты на учет и опубликованы. А до этого еще не близко... Может возникнуть вопрос: а откуда они берутся? Есть языки, которым свойственно длиннословие. Есть такие, где отдельные слова по смыслу и весу равносильны целым нашим предложениям или сложным словосочетаниям. В индейском языке племени пат слово ВИИТОКУЧУМПУНКУРЮАНИЮГВИВАНТЮМЮ{202} означает, вообще говоря, просто «мясники», а если разобраться поточнее, то «те, кто имеет право сидя разрезать длинными ножами на части черных ручных бизонов», то есть коров. Понятно, что в таких языках и топонимы могут разрастаться до чрезвычайных размеров. В языках, близких к нашему, самые длинные имена состоят не из одного, а из нескольких слов. Французское название: СЕН-КЕНТEН-ЛЯМOТТ-КРУA-О-БАНЬИне представляется нам именем-чудовищем как раз потому, что оно распадается на целый ряд отдельных слов. А ведь его перевод: «Церковь святого Квентина на укрепленной высоте с крестом возле древней римской водолечебницы» — мало чем отличается от перевода Лланфайра. Но в нем целых шесть слов, и это нас уже не удивляет. Особенно длинных русских топонимов, которые состояли бы из одного слова, нет. Конечно, для англичанина или китайца наши Бугуруслaн, Анжeро-Сyдженск, Новодеревянкoвская, Новомалориссйская, Нижнесинячхинский или Орджоникидзегрaд почти непроизносимы. Но для североамериканского индейца или маорийца о их длине не стоит даже и говорить. Не свойственны нашему языку и топонимы, составленные из многих самостоятельных слов. Понятно, такие попадаются: Петропавловск-на-Камчатке или Верхний Авзяно-Петровский Завод, но чаще всего с течением времени они упрощаются, теряют составные части... Русскому языку неудобно так сложно именовать места, поэтому особенно длинных имен он и не приемлет. А впрочем — длина, длина! Нечего ей завидовать: она не приносит с собой ни благозвучия, ни особой прелести, характеризуя, собственно, только систему того языка, которому принадлежат длинные или короткие имена. Все, что можно было о них сказать, я, по-моему, уже сказал. {203} Эрратонимы Красивое слово? Я сам его придумал — вернее, составил из латинского и греческого корней. Гордиться тут, конечно, нечем, и специалисты, возможно, не одобрят такой моей выдумки, но мне оно кажется удобным и нужным. Эрратонимы! Даже в моей топонимической картотеке я завел такой отдел и пополняю его с видимым удовольствием. «Эррaрэ» по-латыни — «блуждать», «ошибаться»: греческое «oнима» — «имя». Эрратонимы — так я установил — топонимы, связанные с какой-либо ошибкой, заблуждением. Заблуждения могут быть разные. Одни происходят в тот момент, когда название создается. Другие возникают при толковании его «невегласами» — незнайками всякого рода. Во всех случаях возникают имена-ошибки — эрратонимы. Вот несколько сообщений о тех из них, которые показались мне любопытными; не моя вина, если причины их возникновения представятся вам в ряде случаев очень похожими, одинаковыми. Европейцы обнаружили против берегов Аляски в океане цепочку вулканических островов. Острова были населены. (Их жители называли сами себя «унангaнами», но это выяснилось гораздо позже.) Впервые встретив этих людей, мореплаватели-белые стали добиваться от них: кто они и как зовут их страну? Но — до чего люди бывают или бывали наивными!— спрашивали-то они не на их, а на своем языке. Смуглые унанганы, естественно, не понимали вопросов, но тоже считали в простоте душевной, что уж их-то речь должна быть понятна каждому, если тот не идиот. Они отвечали пришельцам коротко и ясно: «Алеyт!» На их языке это обозначало: «Что ты, собственно, мелешь?» или: «В чем дело, чужак?» [72]1 Забавна языковая самонадеянность малообразованных людей, к какому бы народу они ни принадлежали. Негр Джим, друг Гека Финна, ума не мог приложить, {204} зачем французы лопочут на никому не понятном французском языке, вместо того чтобы просто и ясно для каждого говорить по-английски! И гоголевский лейтенант Балтазар Жевакин весьма удивлялся способности итальянцев говорить, как он думал, «по-французски»: «Скажешь ему: принеси, братец, хлеба, — ничего не поймет. А скажешь по-французски: «Датeчи дель пaнэ!» или «Портaтэ вно!» — пойдет и тотчас принесет»... [73]2 И моряки, прибывшие на Аляскинские острова, и их обитатели унанганы были сущие лейтенанты Жевакины: они были уверены, что их речь должен понять каждый человек в мире, а кто говорит на другом языке — так он так просто ломает дурака. И вот мореплаватели поняли слово «алеyт» и как название страны и как племенное имя ее жителей. В атласах мира появились и «Алеутские острова» и «алеуты» — их обитатели. Вот тут-то я и буду повторять раз за разом в разных декорациях эту же самую нелепую историю. Во-первых, точка в точку так. Знаменитый чилийский поэт и революционер Пабло Неруда, когда я спросил его, откуда взялось имя Чили, рассказал: «Белые, завоевав Перу, спускаясь с севера все дальше на юг, очень интересовались, подойдя к границе страны,— а что лежит там, за следующими хребтами? Видимо, их наполовину поняли и справедливо — дело-то было в южном полушарии — ответили по-индейски: «Там — чли!», то есть: «Там — холод!» Но гордые испанцы считали, что ответ может быть дан только на заданный ими вопрос, и решили, что Чили — это название тех загадочных земель, что лежали во мгле перед ними за зубцами Кордильер. С тех пор на картах Америки и появилась новая страна — Чили. Примерно то же случилось в Центральной Америке. Когда завоеватели появились на большом полуострове на юге Карибского моря, что им надлежало делать? Первым делом спросить у его обитателей: «Как зовут эту великолепную страну?» Спросить, конечно, не на языке ее народа — на своем собственном. {205} Индейцы-майя очень удивились, услышав незнакомую речь. Ответить они ничего не могли. Они задали по-своему встречный вопрос: «Что вы говорите?» [74]3 Это звучало, как «юкатaн». Посмотрите на карту обеих Америк. Вот тот полуостров, а вот поперек него и надпись: «Юкатан»... И есть штат Юкатан в Мексике, и есть «юкатанские индейцы»... А «юкатан» значит: «Чего ты такое непонятное несешь, бледнолицый?» Место другое, а спектакль тот же. Диего де Альмагра, предводитель отряда конкистадоров, приблизился на побережье Перу к местам, где высоко возносит в небо голову величавый вулкан Мисти. Встретясь с местным вождем и пребывая в полном убеждении, что не может быть на свете людей столь обиженных богом, чтобы они не понимали испанского языка, того, на котором объясняется его католическое величество король Кастильи и Арагона, запыленный воин сурово спросил вождя, указывая на землю: «Как имя сей земли?» Почтенный старец впервые видел людей в такой тяжелой одежде и грубых кожаных сапогах. Он понимал, что чужеземец устал; жест руки, указывающий на землю, он принял за выражение желания присесть на траву и гостеприимно ответил: «Арекпа!» — «Садись!»,— как ответил бы Одиссею вождь страны листригонов... Этого было достаточно: появился на свете город Арекипа. Он существует и сегодня: «Арекипа — второй по величине город Перу на высоте около 2850 метров у подножия вулкана Мисти... Железнодорожная станция на пути из Мольендо на Тихом океане в Лас-Пас (Боливия), 87 000 жителей. Текстильная, пищевая и другая промышленность...» (БСЭ). И все это вот уже четыреста лет носит имя, означающее: «Садись!» Странно? Но, собственно, почему? Те, кто сейчас произносят это имя, чаще всего не знают его былого значения. Для них оно — «чистое название», лишенный содержания звук. Но ведь и для нас с вами «звук» Москва или Псков тоже связывается не с первоначальным, неведомым нам, значением этих слов, а с совершенно другими, уже чисто топонимическими пред-{206}ставлениями: великолепная столица СССР; древний город над рекой Великой... А может быть, знающие древнее индейское слово понимают его по-старому? Каково им? Да ведь ничуть не плохо и им. Мы все думаем, что имя реки Тетерев означает птицу из семейства куриных, и странность этого соединения птицы и реки нимало не заботит нас... Точно также и тут: мы знаем — имя может быть, собственно, любым словом. Кто, почему, когда и как сделал его именем — какая нам печаль? И имена живут беспрепятственно... Арекипа остается Арекипой. Ошибочны названия даже некоторых всемирно известных огромных городов, исторических и политических центров мира. Стамбул гяуры нынче славят, А завтра кованой пятой Как змея спящего раздавят... ............................ Стамбул заснул перед бедой! Пушкин Стамбул — это Цареград, Константинополь... Оба последних имени понятны нам; что значит первое в этом ряду (последнее в исторической жизни города на Золотом Роге)? В 1453 году армии султана Мехмета II, прозванного «фаттихом» — победителем, обложили кольцом древний Константинов град. Осада продолжалась полтора месяца; затем город пал. В те далекие времена при громе пушек окрестное население кидалось в город, под защиту его каменных твердынь. Осаждающие турецкие воины все время задерживали беженцев, стремившихся во что бы то ни стало пробраться в столицу. На вопрос: «Куда идешь?» — беглецы неизменно отвечали по-гречески: «Эйс тен пoлин!» то есть: «В город!», кивком головы или пальцем указывая на стены и башни. Люди не только неточно выговаривают слова чужого языка; они и слышат их на свой лад. Туркам казалось, что греки отвечают им: «Истанбул», и они понимали это в том смысле, что так, Истанбyлом, называется великий греческий город на Босфоре. С этих пор {207} Константинополь и стал Истанбулом, а в европейской переделке — Стамбулом... Это бесспорно так? Мало что бывает бесспорным в топонимике. Есть исследователи, считающие, что осада 1453 года, султан-фаттих, турецкие воины и греческие беженцы тут ни при чем. Все могло быть много проще, говорят они. Фразу «эйс тен пoлин» — «в город» — могли тысячекратно на дню повторять греки, бороздившие Мраморное море и Золотой Рог задолго до изложенных событий: так мы, садясь в электричку в Ирпене под Киевом, в Абрамцеве у Москвы или в ленинградском Зеленогорске, на вопрос: «Куда едете?» — отвечаем кратко: «Да в город...» Правда, не очень ясно, в каком же языке это словосочетание превратилось в топоним и почему оно стало в конце концов топонимом турецким? Есть и еще одна версия. А может быть, неверно понятые греческие слова и вообще ни при чем? Имя Истанбyл могло явиться как прямая переработка слова Константинополь. Сначала оно попало в арабский язык, не знающий звука «п», и превратилось в Костанбyл, затем турки охотно сократили бы его до Станбул; но они, как и финны (см. стр. 112), не выносят скопления согласных в началах слов. Из русского «шкаф» они сделали «ышкаф», из французского «шмэн-дё-фэр» (железная дорога) — «ышмэн-дё-фер»; древнюю Смирну превратили в Измир... Вот поэтому и Станбул стал у них Истанбулом... Каково мое мнение? Собственно, каждая топонимическая гипотеза имеет право на защиту и поддержку. Я не берусь высказать твердое решение, но думаю, что первая версия правдоподобней других. {208} На рубеже Азии и Европы в дни султана Мехмета-победителя... ![]() Перебирайте страны и эпохи — наиболее обычный тип эрратонима сохраняется повсюду. Знаменитые путешественники братья Ливингстоны в путевых записках своих посмеиваются над некиим ученым профессором. Изучая природу Африки, он не удосужился овладеть ни одним африканским языком. В одной из его работ описана ящерица, называемая местными жителями кайя. В других сочинениях рассказывается об африканском горном хребте Кайя. Может быть, горный кряж напоминает ящерицу, или эти пресмыкающиеся водятся там в особом изобилии? Братья Ливингстоны разводят руками. Если бы вы, обратясь к африканцу, спросили его — не на его, а на своем языке, — что за жидкость налита в большом бидоне европейца, он сказал бы: «Кайя!» Задай вы ему вопрос: «Куда ведет тропа, уходящая в лес?», он ответил бы: «Кайя!» Спроси вы: «Как имя моей юной дочери?»— он и тут бы пробормотал: «Кайя!» — и все потому, что слово это означает: «Не знаю!», только и всего. И имя ящерицы — «Не знаю», и название горного хребта — «Не знаю»... Очень естественно... Читая эти «Записки», я вспомнил довольно правдоподобный анекдот, времен несчастной русско-японской войны 1904—1905 годов. Хороших карт театра военных действий Маньчжурии к началу военных действий не оказалось. Командование царской армии бросило на съемки военных топографов. Вскоре с мест начали поступать первые планшеты. Они вызвали некоторое недоумение в штабах. Выходило, что китайцы были до странности лишены фантазии, когда выдумывали названия для своих селений и деревень. Откуда бы ни поступали топографические планы, всюду на них чуть ли не 90% населенных пунктов носили одно имя Бутунда. Их было такое множество, что более предприимчивые геодезисты старались разнообразить их названия добавлением русских определений: Верхняя Бутунда, Большая Бутунда, Старая Бутунда. На планшетах же менее находчивых съемщиков злополучные Бутунды значились просто под порядковыми номерами: Бутунда первая, Бутунда вторая, седьмая, девятая... Что-то тут было не так... Призвали переводчиков, и переводчики горько рассмеялись. Они-то знали: по-ки-{210}тайски «понимаю» — «дундэ»; отрицание «не» звучит как «бу». «Бу-дундэ!» значит: «Я вас не понимаю» — так отвечали местные жители на обращенные к ним по-русски вопросы и у одной, и у другой, и у двадцать пятой деревни. Получилось, как в известном стихотворении В. Жуковского «Каннитферштан», где молодой прекраснодушный немец, прибыв в Голландию, спрашивал, кому принадлежит дом, богатый магазин, корабль у пристани, великолепный выезд, и каждый раз слыша в ответ: «Каннитферштан», удивлялся неимоверному богатству этого человека, не зная, что длинное слово это по-голландски означает: «Я вас не понимаю»... Однако встречаются и «эррата» — ошибки — несколько иного рода, даже многих родов. Португальцы, открывшие верховья Амазонки, реку Мараньон, рассказывали затем, будто имя это возникло потому, что первые плаватели по могучей реке, нетерпеливо ожидая конца путешествия и зная, что оно должно закончиться там, где река впадает в море, спрашивали у проводников-индейцев: «Мaре, ан нон?», то есть: «Море это или нет?» — при каждом широком разливе потока. Объяснение очень неубедительно: сами спрашивавшие никак не могли свой же, вполне им понятный вопрос сделать именем реки. Что же до индейцев, которые, разумеется, задолго до появления белых с их навязчивым «Маре, ан нон?» называли эту реку на своем языке — с чего бы пришло им в голову менять ее имя на чужой лад? Настоящая этимология имени Мараньон давно известна: оно произведено от испанского marana (маранья) — чaща — и значит «трущобная река», а старое объяснение, конечно, ошибочно. Кстати, на целой сложной цепи недоразумений основано и само имя Амазонка. Миф об «амазонках» — женщинах-воительницах, был сложен древними греками и памятен всем европейским народам. Первые европейцы, проникшие в бассейн величайшей реки Южной Америки, столкнулись тут со многими поразившими их воображение вещами. С одной стороны, до них все время доходили слухи о свирепых и грозных индейских племенах, живущих в амазонских лесах; рассказывали, {211} что они так свободолюбивы и отважны, что у них в боях участвуют даже женщины.
Бывает и хуже. Над городом Греноблем (помните — Грацианополис страницы 141-й) высится не слишком грозная гора, то ли сложенная из темноцветных каменных пород, то ли поросшая темным лесом. Издревле она носила южно-французское имя Нэрон, что значило: «Чернушка»... Прибывшие из других частей Франции землемеры приняли это Чернушка за римское Нерон — имя прославленного своими жестокостями и сумасбродствами римского императора. А так как та гора имеет форму, напоминающую нечто вроде воинской каски, они, ничтоже сумняшеся, нанесли на карту и внесли в перечни топонимов название «Каск дё Нерон», то есть Неронов Шлем. Не будь историки историками, они бы сошли с ума: Нерон скончался в 68 году нашей эры! Гренобль был основан императором Грацианом двести девяносто один год спустя, в 359 году!.. Как же попало в его окрестности такое необыкновенное название? Кто его дал, почему, при каких обстоятельствах? Но историки свое дело знают. Ведь если они прочтут, что в Якутии, над рекой Кевакты есть гора, называемая (на картах!) Наполеонова Шляпа, им не придет в голову допустить, что сюда занесло ветрами прославленную треуголку императора французов. Они будут искать этому имени другие объяснения... Было, как видите, найдено объяснение и для «Каски Нерона». Она оказалась эрратонимом. Доза так и сыплет подобными анекдотами, передавая их порою очень живо. «Один офицер-топограф, — ядовито пишет он,— спросил у провансальца сначала — что это за лощина, а затем — а чья там ферма? Простак-крестьянин понял вопросы и на первый, почесав в затылке, ответил: «Лу сабе па!» то есть: «Да не знaю!», а на второй — не без гордости: «Эс ла мию!»: «Она — моя!» Офицерик же не понял ничего и покорно записал два названия: «Лусабепа» и «Эсламию». Они и сегодня фигурируют на подробных картах Франции. {214} Бывает в таких случаях, что и виновного в имени-выдумке не сыщешь. Один советский крымовед горько сетует на произошедший с ним казус. В какой-то из своих статей он упомянул маленькую крымскую речку; по-татарски она называлась Аузyн-Узeнь. «Аyз» в татарском языке — «рот», «уста», «устье»; «узень» — «речка». Географ перевел это название несколько своеобразно: «Ротовaя рeчка», а наборщики не разобрали незнакомого слова и напечатано было: «Рoзовая Речка»... Из статьи название перенесли на карты Крыма; на них появился новый гидроним, а почему эта речка признана розовой, с каких пор она так «зарозовела» — никому не известно. И ведь вот что стоит заметить: попытки пострадавшего «крестного отца» исправить ошибку оказались тщетными. Имя нанесено на карты, введено в справочники... Слишком трудно и дорого все это переделывать «назад»... Чем больше люди торопятся и при производимых по разным причинам переименованиях географических пунктов, тем чаще возникают разные эрратонимы, иногда предосадные или прекурьезные. Когда французы в XVI веке завоевали город Страсбург (его имя от латинского «виа страта» — «мощеная дорога» — означает «Город на мощеной дороге») они нашли там средневековых времен уличку, называвшуюся по-немецки Тoтенбаргeссель — «Переулок Гробов» (возможно, в этом переулке обитали когда-нибудь мастера цеха гробовщиков). Завоеватели перевели древнее название на свой язык. Проулок стал Рю де ла Бьер; это тоже значит: «Улица Гробовая». В 1871 году немцы захватили Эльзас вместе с его столицей. Было приказано тотчас дать всем улицам немецкие имена, придерживаясь смысла французских названий. Приказ выполняли не больше знатоки французского языка. Они не знали, что по-французски слово «бьер» имеет два смысла: «пиво» и «гроб»; и вот из «Гробовой улицы» у них получилась «Бргессхен» — «Пивная улочка». Сегодня этот город снова входит во Французскую республику... Интересно было бы узнать, какое же имя носит теперь злополучный тупичок — веселое пивное или гробовое мрачное? {215} ***Я сам вижу: подобных примеров слишком много; всех никак не переберешь. И все же я хочу привести еще два-три таких эрратонимических случая. Во время первой мировой войны печальную славу приобрела одна небольшая высотка — холм у французского города Вердёна, носивший имя Морт-омм, то есть «Мертвый человек». Имя было в пору злосчастному пригорку; на его склонах было убито много тысяч солдат — и французских «пуал» и немцев — «бoшей». И тем не менее название холма, повторявшееся в сотнях военных сводок обоих сторон,— эрратоним. Некогда он носил имя Морт-Орм — «Сухой вяз», очевидно, по издалека заметному засохшему огромному дереву на его вершине. Это не солдаты 1914—1918 годов перекрестили место с горьким остроумием фронтовиков; так оно именовалось и до войны, и как произошла подмена, теперь уже никто не скажет. Пожалуй, легче судить о том, как в далекой Канаде мрачное французское название Тэт дё Мор — «Голова покойника» — преобразовалось постепенно в бодрое английское Тэддимор, что-то вроде «Федя-большой»: просто второе приятнее, чем первое, да ведь англичане, сменившие в этих местах французов, не понимали смысла гробового имени и подогнали его по созвучию к своим английским словам. А уж совсем легко понять тех легкомысленных петербуржцев XVIII и XIX веков, которые превратили в не слишком обоснованное, но вполне понятное Горoховая улица первоначальное имя ее Гaррахова улица. Вдоль этой улицы были некогда расположены земельные участки и дома некоего иноземца Гарраха... Кем был этот Гaррах, то ли австрийским графом, то ли богатым купцом, поди установи! Да это не так уж важно даже и нам, топонимистам, а старым питерцам было и вовсе наплевать на его род, и происхождение. Вот они и переделали Гaррахову в Горoховую (теперь — улица Ф. Дзержинского), хотя и пели, понимая, что что-то в этом имени «нетово», известную в свое время песенку: По Гороховой я шел, Да гороха не нашел... {216} Но что из того? На соседней Морской моря тоже не было и признаков... Имя! Такая уж это таинственная вещь! Хватит эрратонимов! А если вам их мало, ищите сколько угодно сами. Желаю вам успеха... Зaмок ПомфретНикому не интересно рассказывать про самого себя какие-нибудь позорные вещи. И все-таки я это сделаю: мне очень хочется предупредить вас, будущих топонимистов, от повторения таких промахов. Есть в Англии графство Йорк, то самое, по отношению к которому американский Нью-Йорк является как бы внуком. Новым Йорком. В Йорке есть небольшой городишко Помфрет. Раскройте собрание сочинений В. Шекспира на его знаменитой трагедии «Ричард II», и вы найдете там такую жестокую сцену: Замок Помфрет. Входит король Ричард.Король Ричард. Как? Нет, ты сам дал мне орудье себе на гибель! (вырывает у слуги топор и убивает его). Ты — ступай за ним и поселись с ним вместе в преисподней! (Убивает второго слугу. Тогда Экстон поражает насмерть его самого)...Вот какие страшные вещи происходили, если верить Шекспиру, в Помфрете... Вы хотите выяснить, что же это за место — зловещий Пoмфрет? Вы берете с полки справочник, ищете и... И, вполне вероятно, не находите там такого названия. Зато на соседних страницах есть небольшая статейка: Понтефрaкт. «Понтефракт, — говорится в ней, — город в английском графстве Йорк, на реке Эйр. Близ него — развалины замка Помфрет, в котором умер (?) Ричард II...» По-видимому, замок так обветшал, что о нем уже не пишут в отдельности. Познакомимся хоть с городком, возле которого он некогда мрачно стоял на страже. Город очень древен. Само его имя — Понтефрaкт — непонятно рядовому англичанину. Оно — латинское; в эпоху, когда Британией владели римляне, это место звалось по-латыни «aпуд Пoнтем Фрaк-{217}тум»: «у Сломанного Моста». Видимо, уже тогда тут был поврежденный мост через Эйру; над ним и высился неприступный оплот завоевателей. Прошла над старой Англией, по пятам за медноголовыми легионерами Рима, длинная череда веков. Римляне, разгромленные на континенте варварами, покинули Британию; их место заняли северные племена германцев. Значения слов «апуд Понтем Фрактум» теперь не понимал уже никто. Но древнее имя осталось жить. Это могло произойти двумя способами. Новые пришельцы могли либо перевести его на свой язык, либо приспособить его к своему произношению, переделать по-своему... Здесь случилось второе: Понтефракт стал Пoмфретом. Но ведь рядом с этим именем-переделкой могло возникнуть и второе имя — перевод. Вот тут-то я и вынужден рассказать вам печальное. Досадное. Постыдное... Разбираясь в прошлой истории знаменитого замка, я, не помню где именно, но, по-моему, в одной из статей восьмидесятитомного энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, вычитал интересное сведение. «Неподалеку от замка Пoмфрет, — так, помнится, было написано там, — есть маленькое селеньице, имя которого тоже означает «Сломанный мост», но уже не по-латыни, а на английском языке...» Что-то вроде Брокенбридж, Брокбридж, как-то так... И тут я допустил ужасный промах. Я то ли просто не выписал этих данных на карточку, то ли выписал, то не поставил на место в своей картотеке, отложив это на будущее... А это случилось буквально накануне Великой Отечественной войны, мне скоро стало не до топонимических карточек, я ушел на фронт, а возвратившись, обнаружил, что такой записи в моей коллекции нет... Нет, и кончено! Это поистине ужасно: теперь я представления не имел, в какой именно книге, в какой статье содержалось то сообщение. Я не запомнил точного имени той деревушки. А ведь она могла быть упомянута не обязательно в статье, озаглавленной «Помфрет» или «Брокбридж». Сведение это, может быть, содержится в любой другой статье — об Англии, о графстве Йорк, о римской оккупации Британии, о почте и телеграфе, о топоними-{218}ке — о чем угодно. Как же мне вновь найти столь важное для меня сообщение? Можно сказать так: я поймал золотую рыбку и вдруг упустил ее обратно в море... Много ли шансов, что та же рыбка вторично клюнет на мой крючок? Нет таких шансов... Я отчаянно боролся. В течение пяти лет я на досуге внимательно прочел подряд все 85 томов Брокгауза и Ефрона, выбирая из них все упомянутые и расшифрованные топонимы (это было полезным делом, но не привело меня к цели моей). Я изучил графство Йорк, точно собираясь приобрести его в собственность, по Британской Энциклопедии... Напрасно! Никакого Брокбриджа или Брокенбриджа я не нашел. Я вовлек в это дело даже двух англичан, живущих в Лондоне: один из них, увлекшись, поехал в Йорк, но тоже не обнаружил там ничего подобного. Но в то же время я могу дать голову на отсечение, что я ничего не выдумал, не увидел всего этого во сне; такие сведения у меня в руках были: я это сам читал... Где? Чего ради я рассказал вам такую историю? Чтобы показать вам, как важна в работе не только топонимиста, любого исследователя, скрупулезная точность, великая аккуратность... Как никогда нельзя доверяться собственной памяти. Как, раз найдя любое важное сообщение, самый мелкий факт, необходимо тотчас же закрепить его на бумаге, помня, что написанное пером не вырубишь топором. А кроме того... Если вам когда-нибудь в какой-либо книге попадется сообщение о Брокенбридже — пусть даже не у Помфрета, даже не в Йорке, даже не в Англии, а в Австралии или Америке, — не забудьте меня... Как я был бы вам благодарен, если бы убежавшая от меня рыбка попалась на ваш крючок! Я даже расстроился, вспоминая свою беду... Тем не менее перейдем через славный Понс Фрактус и посетим другие места мира. Я уже говорил: в древности дорoги, пути сообщения были для человека чудом, драгоценностью, почти святыней. В безлюдии полудикого мира они змеились как тонкие нити человечности. Люди цепко держались за них, восхищались ими, поклонялись им. Реки были и дорогами и препонами одновременно. На реках были переправы, и каждая из них тоже явля-{219}лась великим чудом, богатым сокровищем. О них рассказывали, их помнили и о них знали за сотни часов пути. Это были мосты и броды, и вокруг каждого возникало селение, и на всех языках мира эти поселки получали названия: такой-то брод или такой-то мост... Что удивляться: у многих народов в их пантеонах, в рядах их богов, были даже специальные божества, покровители переправ, перекрестков, горных перевалов... Конечно, впоследствии переправ стало много больше, они перестали казаться чудом и исключением; но старые имена сохранились. И теперь нередко нужны некоторые усилия, чтобы установить: почему этот мостишко на жалкой речке так почитался, что даже город возле него был назван: такой-то мост... Иногда и моста давно нет (вспомните Кузнецкий Мост в Москве), а место все еще так называется. Сплошь и рядом никто не переправляется тут вброд, как в Оксфорде или на Босфоре, а имя «форд», «фурт» — «брод» все еще продолжает звучать... Кроме тех «бродов», о которых я уже говорил на страницах 123—124, есть в мире другие, не менее интересные, порою как бы замаскированные в результате перехода слова из языка в язык. Вот испанский город Бильбaо; только языковеды ясно видят, что его имя возникло из древнеримского Бeллум Вaдум — «Прекрасный брод». Древние пиренейцы — баски превратили это название в свое Бельвао, а из него получилось современное Бильбaо... Поистине: «не спросясь броду», нечего и соваться в воду топонимических разысканий: без поводыря-языковеда утонешь, не успев сделать и шага в глубину... Да не обязательна и смена языков! На речке Савaле, притоке Хопрa, стояло некогда село Братк (не знаю, так ли оно именуется сейчас). Каждый из вас мог бы легко догадаться, откуда взялось это имя: видимо, основателями села были какие-то любвеобильные дружные братья — братки; в их честь и возникло такое название... [75]1 Верно? Ничего подобного! В старых документах мы {220} постоянно читаем о поселке в таком виде: «Село Пески, Бродки — тож...» Значит, никакие братья тут решительно ни при чем: Братк — это только особое произношение слова Бродк. Тут, на Савале, был когда-то важный для населения «брод»... Фонетические условия местного народного говора заставили людей произносить неударенное «о», как «а», приглушили согласный «д» перед «к» и превратили его в «т»... Все это произошло внутри одного языка, русского, а имя изменилось до неузнаваемости. Точно так же где-нибудь во Франции можно поручиться, что потомки королей и напрасные претенденты на королевский престол графы Шамбор представления не имели о происхождении имени их родового замка Шамбор (Chambord) в департаменте Луары и Шера. Откуда им знать, что в его основе лежит галльско-римское Камборитос — «Брод на излучине»? Правда, тут изменение связано уже с переменой языка населения... Но вот возьмите название села Бродо-Калмацкое в Пермской области: надо проделать длинные разыскания (на этот раз уже исторического характера), чтобы установить, что возле него было некогда урочище Калмацкий (то есть Калмыцкий) Брод. Тут переправлялись через реку Тeчу много веков подряд кочевые тюрко-монгольские племена Азии, чтобы нападать на русских и башкир. Наши предки звали их всех общим именем: калмыки... Нечего говорить: в Индии и Китае, Японии и Вьетнаме — всюду есть топонимы, имеющие значение «брод»; к сожалению, их нет в моей картотеке. То же самое с мостами. В России вы найдете и Мосты, и Мостовую, и Мостовской и Княжой Мост — десятки других таких же названий. В странах германских языков это названия, в составе которых есть часть «брюк», «брюг», «бридж»: Оснабрюк (Зап. Германия) и Брюгге (Фландрия), Бридж об Аллен и Айронбридж (Железный мост) в Англии... Все это — мосты, как и всевозможные «пон’ы» и «понте» в романских странах. Ведь даже фамилия нашего крупнейшего советского ученого-физика Бруно Карловича Понтекорво означает не что иное, как «Кривой» или «Горбатый мост». Конечно, и тут есть сложноватые случаи. Был в древ-{221}ней Британии городок, носивший испокон веков имя «Caer Brito» — «Город бритов». Около него римляне — они делали это при каждом удобном случае — соорудили мост. Мост был много моложе города, но сменившие римлян завоеватели англо-саксы, конечно, не знали этого. Они видели: город стоит возле моста, наверное, имя его и значит «Мостовой город». «Caer Brito» они переделали в Брикс-Тон, а из этого позднее получилось современное английское Бристоль... Французское Бриар — это «город у моста», древнее кельтское — Бриводурум. И Понверр — римское «Понтем Ветерем» — «У древнего моста». И даже звучное испанское Алькантара (местечко на реке Тахо, возле руин римского моста) тоже значит «мост», только на этот раз уже по-арабски. У нас на Руси, пожалуй, характерны не названия-мосты (их тоже достаточно), а имена-вoлоки. Мост соединяет два отрезка сухопутной дороги через реку; вoлок связывает две части водной, «голубой» дороги через пространство суши. Без «волоков» немыслима была торговая жизнь древнего русича; потому у нас столько имен, в которые входит это слово. Волоколамск под Москвой — это «волок на реке Ламе». Вышний Волочек соединял некогда бассейны Волги и Ладоги... У Волокодержавского Погоста на реке Мсте кончался волок, по которому судоводители обходили опасные по тем временам Мстинские пороги... Для наших предков все безмерно огромное пространство к северу и востоку от этих и других «волоков» было Зaволочьем — в него входили земли нынешней Архангельской области и все, что лежало за ними. Подволочьем называлось одно из сел на Северной Двине; а сколько меньших по размеру и значению «волочков» внимательный исследователь найдет на топонимической карте России, когда она появится! Безмерно было значение волоков в древние времена. Можно, конечно, указать и на спорные случаи. Имя города Вологды некоторые ученые производили от «волока», соединявшего некогда тут Шексну с Сухоной; Большая Советская Энциклопедия и сейчас стоит на этой точке зрения. Другие ученые производят имя Вологда от финского «вaлкэа» — «белый»... Однако, как это ни странно, есть и реки, в названия которых {222} входит слово «вoлок», хотя, казалось бы, это сугубо сухопутное понятие, относящееся не к воде, а к водоразделу. Наши предки тем не менее дали одной реке имя Безволочная (видимо, с большой похвалой), а другой, тут же в Пермских землях,— Волосница... Вы можете подумать, что Волосница связано с «волос» — тоненькая, узенькая, как волосок, струйка воды... Так нет: просто в местном говоре существует «шепелявое» произношение звука «ч»: он выговаривается как «с»... Плывущий по Безволочной минует все волоки, а тот, кто пустился по Волос(ч)нице, тому не избежать, пусть коротенького, Печорского Волочка... Да, дороги древности! Огромное место занимали они в воображении тогдашних людей, как и в их жизни; не удивительно, что в имена превращались названия даже самых, казалось бы, непримечательных деталей путей сообщения. Среди многочисленных Крестов нашей топонимики, несомненно, очень многие не имеют никакого отношения к кресту — символу христианства. Весьма часто это название отправляется от понятия «перекресток»: во многих частях России перекрестки именуются как раз так: Кресты. Меня били, колотили За деревней на крестах...— пелось в одной дореволюционной частушке. Очень часто это слово становилось названием урочища у перекрестка значительных дорог, большаков; порой оно переходило и на выросшее там селение. Вероятно, таково происхождение названия посада Крестцы, между Москвой и Новгородом; впрочем, я говорю об этом без особой уверенности. Сходные топонимы постоянно встречаются и у других народов. Имя швейцарского курортного городка Вевe звучало некогда как латинское Би-виум, то есть «двухдорожье», «распутье», «перекресток» — но такой, когда сливаются или расходятся только два пути. А вот французский городок Каррyж в далеком прошлом был римским Куадривиумом — «четырехдорожьем»: очевидно, тут был уже самый настоящий перекресток: четыре дороги расходились на все четыре стороны света. Кресты! {223} К северу от Парижа лежит один из его дальних пригородов — Компьeнь, место славных и позорных воспоминаний: тут в 1918 году подписала капитуляцию Германия Гогенцоллернов; тут же в 1940 году Гитлер принял капитуляцию петеновской Франции. Топонимисту слово Компьeнь тоже навевает воспоминания: в римские времена место называлось Компeндиум, то есть «сокращение»... Странное имя? Да нет, не очень. Возле Компьеня римская дорога была, очевидно, некогда основательно спрямлена. В те дни это было серьезным завоеванием: лишний день пути — лишние встречи с волчьими стаями, с темными людьми, со всякими опасностями леса и ночи. «Дорожный» характер имеет и название немецкого Кобленца, римского Конфлуэнт’а. Только тут речь шла уже не о сухопутной, а о речной дороге. У Кобленца сливаются Рейн и Мозель; слова «апуд Конфлуэнтэм» означали: «у Слияния рек» — имя-лоция, имя-указатель, поставленный на речном пути от горной Швейцарии к морю. Мир меняется. Никому не пришло бы в голову назвать Ленинград «Мостоградом», хотя (а скорее именно потому что) в этом городе свыше трехсот мостов. Мост в наше время — обычная подробность ландшафта; какой же смысл отличать по его присутствию город от другого города? Однако где-нибудь в глухих углах Земли — в Центральной Африке или у нас в сибирских таежных просторах — рождение такого имени возможно и в XX веке. Вполне может появиться какой-либо Пон-Нев или Замостье... Кстати о Пон-Нев... В Париже существует мост с таким названием; оно означает: «Новый мост». Он сооружен (и был новым) во времена трех мушкетеров: упоминание о нем есть в «Сорок пять» А. Дюма. Но вот на днях я наткнулся на него же в путевых записках писателя В. Некрасова, в журнале «Новый мир». Мост стоит и сегодня, три с половиной столетия спустя после своего сооружения. Он по-прежнему называется «Новый мост», и веселые парижане, желая сделать комплимент убеленному сединами старцу, говорят, посмеиваясь: «А что вам сделается? Вы крепки, как Новый мост!» {224} Топонимическая радуга Говорят, что слово «новый» может считаться наиболее часто встречающимся в топонимах Земли. Верно: в редком городе, в какой бы стране он ни стоял, нет Новой улицы, Новой площади... Всюду есть Новгороды, мы это уже видели. Есть и целые «новые» земли и страны: Новая Земля, Новая Зеландия, Новая Гвинея... Есть в тропическом Гондурасе Новая Армения, только без Арарата. Новая Водолага, Новая Гребля, Новая Ладога, Новая Ляля — это в РСФСР и на Украине. Ен Ургенч — Новый Ургенч — в Узбекистане. Ахалкалaки — Новый Город, Новгород — в Грузии... Поищите, и вы найдете татарские, армянские, мордовские, латышские — какие угодно «новые» имена. Но, разумеется, с этим «новый» спокойно могут выдержать состязание другие составные части наших топонимов — те, которые являются тоже прилагательными и обозначают различные краски, оттенки цвета. Они-то и образуют на картах всех стран «топонимическую радугу». Едва ли не больше всего встречается в мире мест, которые названы «белыми» и «черными». Есть «белые» и «черные» горы — возьмем за образец знаменитый Монблан в Альпах («Мон-Блан» значит по-французски «Гора Белая») и целую небольшую страну Черногорию (по-сербски — Црна Гора). Белых и Черных гор сколько угодно и у нас: помните, Кия-Шалтырь переименовали в Белогорск по находящейся рядом Белой горе. Не буду повторять сказанного о белых и черных морях (см. стр. 174—175), но у нас есть и Белое озеро с городком Белозерском и река Белая (да и не одна) со станицей Белореченской... Еще больше в СССР нерусских белых и черных имен — все бесчисленные тюркские Ак-Тепе, Актюбински, Ахтубы (одно из русел волжской дельты), все Карадаги, Караташи, Карачаи и Кара-Су. Ведь в тюркских языках «ак» значит «белый», «кара» — «черный» [76]1. {225} А финские имена — Мста, то есть «муста» — «черная», всякие Валк-Ярви и Валк-Иоки — «белые озера» и «белые речки»... Не составило бы труда набрать любое число таких имен и за нашим рубежом: немецкие Вейссенштейн и Вейссенфельс — это просто «Белокаменск» и «Белоутесск»; остров Уайт у берегов Англии — значит «Белый»; река Нигер в Африке — «Черная река», как и Рио-Негро в Южной Америке. А вот вам еще Нуармутье — «Черный монастырь» во Франции, Шварцвальд — «Чернолесье» в Западной Германии, Меланезия — «Страна черных островов» в Тихом океане... Река Нигер названа «черной» не за цвет воды, а потому, что она течет в стране чернокожих людей. В древней Руси «черными» назывались слободы, население которых состояло из «черных людей», простонародья, облагаемого податями и налогами. Очень возможно, что имя Белоруссия было дано стране, свободной в те времена от чужеземного ига, а вовсе не по белому цвету национальной одежды, как предполагали в свое время; и уж, несомненно, множество деревень у нас носили имя Черная именно по этой причине: «податная», «обязанная платить налоги». Многие реки в странах тюркского языка называются Ак-Су или Кара-Су. Нет проще, чем буквально перевести эти имена: «Белая», «Черная речка». Но знатоки жизни азиатских народов утверждают, что «Ак-Су» всегда обозначает не «белую», а «чистую, горную» речку. {226} И «Кара-су» значит, наоборот, не «черная», а «медленно текущая, болотистая равнинная река (собственно — «вода»). Как видите, нельзя питать полное доверие к буквальным переводам: ведь и у нас большинство «Черных речек» бывают болотными, неторопливыми, довольно глубокими... Однако в то же время язык, по-видимому, принимал тут в расчет и «цветовые» свойства воды: в наших «черных речках» она, как правило, бывает очень темной, красновато-черной от взвешенных в ней частиц болотной почвы и торфа... Стоит, пожалуй, обратить ваше внимание и вот еще на что. Мы, европейцы, привыкли связывать с черным цветом мрачные, отрицательные представления: «У него черная душа!», «Это был самый черный день моей жизни...» Но ведь далеко не везде это является законом. Африканские народы вовсе не считают черный цвет, черноту признаком злобы, коварства. Их демоны обладают не черными лицами, как наши, а, наоборот, мертвенно-белыми... И, вероятно, для нас и для жителей Танзании или Кении имя «Черное ущелье» будет иметь совершенно разный смысл. Не всем краскам одинаково везет в географической радуге, и не во всех странах частота разных «окрашенных» имен одинакова. У нас, пожалуй, на первом месте после белых и черных топонимов стоят красные. Имена красного... я хотел написать «цвета», но призадумался! Вдумайтесь и вы в такой список названий: Красная Шапочка (нас. пункт Свердл. обл.), Красная (река Донск. обл.), Красная Поляна (Моск. обл. и Краснодарск. край), Красная площадь (Москва), Краснодар (бывш. Екатеринодар), Струги-Красная (бывш. Струги-Белая, Лен. обл.). Вы быстро заметите, что слово «красный» имеет тут не одно, а несколько разных значений. Поручиться за то, что оно обозначает «пунцовый», «багряный», можно, собственно, в одном-единственном первом примере: сказочная Красная Шапочка носила именно алого цвета головной убор. Но уже {227} Красная река вызывает сомнение. А может быть, это означает «прекрасная, красивая река»: ведь говоря «красна девица-душа», наш народ никогда не имел в виду девушку с багрово-красным лицом. Обе (а их куда больше) Красные Поляны, безусловно, названы так «за красоту». Московская Красная площадь получила в древности свое имя по этой же самой причине, как самая красивая торжественная площадь города. А в то же время теперь мы, называя ее «красной», придаем этому слову еще одно, совершенно новое, только после революции родившееся в языке значение: «революционная». Это значение особенно ясно в таких топонимах, как Краснодар и Струги-Красная... Наши предки называли небольшую северную реку Стругой Белой, имея в виду какие угодно ее признаки, только не принадлежность ее контрреволюционерам, белогвардейцам. Но когда в 1919 году Красная Армия отбила станцию Струги-Белая от белой армии Юденича, название показалось охваченным ненавистью к белогвардейщине советским бойцам недопустимым. Поселок был переименован, хотя причин для этого было не больше, чем для того, чтобы упразднить слово «бельё» или зверька «белку» переименовать в «краснушку». Эпитет «белая» до 1919 года определял цвет; эпитет «красная» стал теперь значить «революционная»... Сегодня, вероятно, в перечне русских топонимов, начинающихся со слова «красный», 90% занимают те, которым свойственно именно это значение, причем некоторые из них, данные в спешке, именно в пылу боев, может быть, следовало давно пересмотреть. Вряд ли стоит сохранять такие невыразительные и странные названия, как Красная Горбатка (Иван. обл.), Красный Узел (Морд. АССР) или Красный Чикой (Чит. обл.). Новое значение слова «красный» перешло во все языки народов СССР: если такие имена, как Кизил Арват или Кизил Чешме (Красный родник) в Туркмении действительно говорят о «цвете», то уже Кзыл-Орда в Казахстане означает «Красная Армия»; слово «кзыл» имеет тут новый, невозможный до революции смысл. {228} Столь же бесспорно это и в случае с названием столицы Марийской АССР — Йошкар-Ола. Город этот, стоящий на речке Кокшаге, носил когда-то имя Царевококшайск. После революции он был переименован в Краснококшайск, а затем, с образованием Марийской республики, получил свое теперешнее имя, которое по-марийски означает «Красный город», «Красноград» [77]1. Слово, конечно, возникло как заместитель русского Краснококшайска, а в этом имени часть «красно-» означала бесспорно не «алый», а «революционный», «коммунистический». За рубежом бесчисленное множество «красных» имен, но в языках капиталистических стран слово это всегда имеет значение цветовой отлички. Рэд-Ривер (имена многих рек в странах английского языка). Монтань-Руж (в Китае, но имя дано французами: «Красная гора»). Турну Рошу (Румыния. Старое название: «Красная Башня»). Альгамбра (Испания. Арабское: «Красный зaмок»). В социалистических республиках Восточной Европы, вероятно, появились уже имена, в которых чешское «руды», польское «червоны», венгерское «пирош» или «верош» — «красный» могут иметь и современное значение: революционный. Остальные цвета и краски попадаются на карте мира значительно реже. Встречаются «желтые» топонимы, вроде наших мыса Желтого на Камчатке или Желтого Яра в Биробиджане. Все помнят Хуан-Хэ — Желтую реку Китая, но мало кому из нас известно, что «желтый» означает имена и тех мест в странах испанского языка, в которые входит слово «амарильо»,— например Амариль в Оклахоме США — «Желтый город». «Желтого цвета», возможно, имя нашего Саратова (тюркское Сарытау — «Желтая гора»), американского озера и реки Йеллустон (по-русски — «Желтокаменка»), прославленных национальным заповедни-{229}ком, устроенным вокруг них, датской фактории в Гренландии Гюлеклеве — «Желтое ущелье»... Странно, что у нас подобные имена довольно редки: желтых песков и глин у нас немало. Правда, ярко-желтые скалы, особенно оранжевого оттенка, наши предки обычно называли «красными»; многим народам свойственно смешенье этих цветов. Вот один казус, связанный с «желтыми» топонимами. В старых справочниках вы можете обнаружить приток Волги — речку Желтоватую — неуверенное какое-то название; таких других я никогда не встречал. Но, увы! Современные карты показывают на этом месте другое название: Желвата, а оно явно не имеет отношения к нашему «желтый»... Жаль! Хотя почему? Эрратоним! Слово «оранжевый» к нам пришло очень недавно из французского языка, где звучало как «кулер д’оранж» — «цвета апельсина». Естественно, что таких названий у нас нет. Да надо сказать, что и за рубежом они подозрительны. Река Оранжевая (и Оранжевая республика) в Африке скорее названы как раз по апельсиновым зарослям или плантациям, чем по цвету вод или берегов [78]1. Вероятно, такого же происхождения названия местечка Оранж в Южной Франции и мыса Оранж в Бразилии... В Южной Америке есть топоним Оранхито — это слово уже просто и прямо значит «Апельсинчик», как наше имя Ораниенбаум означает (по-немецки) «Апельсиновое дерево». Зеленый цвет — цвет растительного мира. На картах не так уж мало имен, построенных на этом понятии, а вот у нас в СССР (особенно — в РСФСР) они — довольно редкая вещь... Нет, конечно, они встречаются: есть река Зеленая на полуострове Ямал, Зеленое Озеро в Забайкалье (это не озеро, а поселок); есть Зеленый Гай, Зеленый Дол, Зеленый Мыс (у Батуми). Есть сложные слова-названия, в которые входит этот корень: Зеленцы (Мурман), Зеленец (Куйбышевская область), речки Зеленчук в Ставропольской области. Но очень многие из таких имен нового, книжного происхождения: наши предки не очень {230} охотно пускали в топонимический оборот слово «зеленый». Другие языки лучше относились к этому цвету спектра: целый огромный остров, почти континент, на котором три четверти года среди снегов, льда и скал не увидишь ни единого зеленого пятнышка, именуется Зеленой страной — Гренландией. И если вполне понятно, как получил свое имя Кaбо Вeрде — Зеленый мыс, западная оконечность Африки, покрытая тропической растительностью, то тут... Судя по всему, перед нами древнейший случай рекламного обмана: первые викинги, достигшие берегов Нового Света задолго до Колумба, стараясь всячески привлечь в новооткрытые страны колонистов, придали великому острову такое обнадеживающее название: Грeнланд! Значит, там много лесов, полей, травы, деревьев... Поезжайте туда! Обман скоро раскрылся, но имя осталось жить. Остров Монте-Верде (Зеленая гора) в Тихом океане, Грин-Ривер — «Зеленая река» в Америке, Грюнберг — Зеленогорск в ГДР... [79]2 Немало «зеленых имен» и у нас, на нашем юго-востоке: озеро Исиль-Куль (Зеленое озеро) имеется даже в Омской области. Тут примечание: в тюркских языках, кроме «исиль» — «ешиль» — «зеленый», есть второе слово — «гёк». Оно может тоже значить «зеленый», хотя обычное его значение — «голубой». Гёк-Тепе в Туркмении, скорее всего, означает «Зеленый холм»: речь ведь идет о плодородном оазисе среди пустыни. А вот что имели в виду азербайджанцы, придавая своему великолепному горному озерку имя Гёк-Гёль, сказать не так-то легко: я видел воду этого озера и бирюзово-голубой и изумрудно-зеленой. Вот теперь — о «голубых» именах. Их не так-то легко отличить на карте мира от «синих». Далеко не все языки имеют особое прилагательное для этого цветового оттенка. Немец не может слово в слово перевести наше предложение: «Над синим морем сияло голубое {231} небо»; он должен будет сказать: «Над синим морем сияло небесно-синее небо» или: «Над темно-синим морем сияло светло-синее небо». Или ему придется употреблять описательные выражения: ультрамариново-синее, бирюзово-синее... То же и во французском языке: именно поэтому южное побережье Франции названо: «Кот д’Азюр» — «лазурный», а не «голубой» берег) Русский язык богаче в выборе слов для этих оттенков, но в древности, по-видимому, наши предки тоже чаще употребляли слово «синий», чем «голубой»: Синим Морцом они назвали северо-восточный плес Каспия, Синей сопкой, или Синюхой, одну из гор Алтая, Синей речкой (и тоже — Синюхой) — один из притоков реки Великой в Псковской земле... Это понятно: слово «голубой», видно, с давних пор было словом с книжным оттенком, ученым словом образованных людей: оно ведь и построено не на древний образец, а почти так же, как более новые прилагательные: «розовый», «лиловый», «коричневый» т. е. — «цвета розы», «цвета сирени» (по-французски — «лилa»), «цвета корицы»... Так и «голубой» — «цвета голубиных перьев». Тем не менее с ним связан один из очень древних топонимов, упоминаемый в летописи уже под 1187 годом: Голубый лес под Киевом. Скажу несколько общих слов обо всех других цветовых названиях сразу: их куда меньше, чем перечисленных. Поищите на картах и в атласах «серые имена»: они встречаются довольно редко. Упомяну тут только мыс Гри-Нэ — «Серый нос» — на западе Франции (он часто упоминался в дни войны), речку Серую у нас в Ивановской области, Боз-Даг (серые горы) в Турции, да Боз-Куль — «Серое озеро» в дельте Аму-Дарьи. Разумеется, я не исчерпал всех «серых» топонимов, но дальнейшими розысками доверяю заняться вам самим. Поищите также коричневых, фиолетовых, розовых, бирюзовых — каких угодно имен... Розовое имя есть, например, в Швейцарии: гора Монт-Роз — «Гора Розовая». «Розовая речка» в Крыму значится на картах, но вы помните: это самозванка (см. стр. 215). Но если вас постигнет неудача, утешьтесь: можно в топонимической радуге обнаружить такие «цвета», каких вовсе нет в солнечном спектре. На свете множество «Пестрых гор»; {232} это — горы Азии, носящие тюркское название Алатау, Алатаг, Алатоо, Алату... Те, кто давал им это имя, хотели передать впечатление от круч, местами покрытых снегом, местами поросших темными пятнами лесов, местами серых — от гранитных осыпей и целых утесов... Как видите, «пестрого» цвета в радуге не найдете, а тут и он есть. И мне не вполне понятно, почему некоторые топонимисты считают цветовые, окрашенные топонимы как бы какой-то редкостью... При всех оговорках их очень много. Гибриды и метисыДва народа живут рядом, живут в мире или во вражде. Их языки — иногда постепенно и медленно, иной раз внезапно и сразу — оказывают сильное влияние друг на друга. Или один народ овладевает территорией другого, поселяется на его землях. Во всех этих случаях (и во многих других) могут появиться топонимические помеси, имена, порожденные не одним, а двумя (гораздо реже — несколькими) языками совместно. В соавторстве. Внимательные читатели сразу сделают большие глаза: так ведь об этом уже говорилось! Милан когда-то носил латино-кельтское имя Медиоланум — «Срединная равнина» (он ведь, и верно, лежит среди Ломбардской низменности). Скрещенными, двуязычными были и Аугсбург — римско-германское имя (стр. 98), и кельто-саксонское Карлейль. Но это все — дела давно минувших дней. А в наше время такие «помеси» возникают? Возникают. Прежде всего там, где происходят бурные передвижения племен и народов, смена государственных границ, смешение разноязычных культур (под «нашим временем» я разумею тут пять-шесть последних столетий). Такие передвижения характеризовали в течение многих веков наш Крым. Теперь причудливо сокращенные топонимы тут совсем не редкость, и образованы они из слов самых различных языков. Были в чеховские времена на Южном берегу Крыма две всем известные деревушки: Биюк Ламбат и Кучук Ламбат (последнее название сохранилось и до наших дней). «Биюк» и «кучук» — татарские слова, означающие «большой» и «малый». А вот «ламбат» — {233} греческое слово того же корня, что наша «лампа», «лампада» и значит оно «светильник», «факел». Вероятно, тут стояли старинные маяки. Немного не доезжая по железной дороге до Феодосии, вы останавливаетесь в Насыпном. Теперь это полностью русское название, но еще несколько лет назад место именовалось Насып-Кой. Имя состояло из русской части: Насып(ь) и татарской: Кой — «деревня». Проходным двором для народов долгое время был Кавказ: целый поток племен лился много веков по нему из Азии в Европу и из Европы в Азию. Удивительно ли, что имя целой горной страны — Дагестан — сложено тут из тюркского «даг» — «гора» и иранского «стан» — «край», «страна», «область». Иранцы и тюрки — давние соседи. Их культуры тесно переплелись столетия назад. Это отразилось и в гидронимике. Возьмите названия хотя бы двух первых попавшихся рек Средней Азии — Ак-Дарь и Кашкa-Дарь. Слово «дарья» — персидское; оно значит: «река». А вот «ак» и «кашкa» — тюркские прилагательные: первое может быть переведено, как «белая», «чистая», «горная»; второе — «лысая», «лишенная растительности». Да, есть мнение, что и имя Сыр-Дарьи следует понимать, как соединение иранского «дарья» с тюркским «Сар» — «желтый». Да, разумеется, эти имена (кроме Насып-Коя) родились не вчера и не позавчера. Но нетрудно привести примеры и совсем новешеньких сокращенных названий: среди них особым распространением пользуется один, тоже недавно появившийся тип топонимов, о котором подробнее в другом свете мы поговорим в конце книги. Вот поселок в Казахстане. Он носит имя Хром-Тау. «Тау» — это «гора» на многих тюркских языках. А «хром» интернациональный, греческого происхождения химический термин, название одного из элементов Периодической, таблицы. Как он попал сюда? Коротенькая выписка из справочника: «Хром-Тау — поселок городского типа в Актюбинской области... Добыча хромистого железняка...» Все понятно. Правда, если так, то, пожалуй, придется признать скрещенным и имя горы Магнитной: в этом прилагатель-{234}ном корень тоже греческий, а вот суффикс в нем — чисто русский. В общем, тому, кто заинтересуется топонимами-гибридами, придется рыскать за ними по всему земному шару. В Румынии он обнаружит на самом Дунае местечко Негровoда: его имя слито из общеславянского «вода» и румынского «негру» — «черный». Чехия может похвастаться хорошо известным в военной истории именем Кёнигрец. Теперь этот город именуется чисто по-чешски: Грaдец Крaлове, то есть «Королевский городок». Но в свое время немцы придали ему имя, которое состояло наполовину из обрывка немецкого слова «кениг(ин)» — «королева», а наполовину из наспех переделанного чешского «градец» — «грец». «Кёнигрец» было типичным гибридом. В XVIII веке немецкие корни в топонимике просочились далеко на русский Восток. Что такое имя Оренбург? Типичная башкирско-немецкая амальгама, со значением Орская (на реке Орь) крепость, Орский городок. Башкиро-немецкая? Не удивляйтесь: на карте можно обнаружить и арабско-романские гибриды. Возьмите гору Джебeль-Карантaль в Палестине. Джебель по-арабски — «гора»: Джебель-Муса — «Моисеева гора», Джебель-эль-Зальсали — «Гора Землетрясений» на Ниле... А «каранталь» — искаженное итало-французское «куарантaна» — «сорокадневный». Его занесли сюда, в Азию, крестоносцы, утверждавшие, что именно на этой возвышенности основатель христианства Иисус постился, как о том говорится в евангелии, ровно сорок суток... В Южной Америке вы найдете ущелье в Кордильерах, называемое Гальо-Руми; Гальо — «петух» по-испански; Руми — «скала» на языке индейцев кечуа — самого многочисленного и мощного индейского племени южноамериканских стран. А как вам понравится русско-финско-угорское сочетание: Болвано-из, на нашем уральском Севере. Слово «из» в языке коми — «камень», «гора», а вот русское [80]1 «болван» означает здесь никак не «дурня», {235} а «языческого идола», вроде того «тмутараканского болвана», о котором говорится в «Слове о полку Игореве». Видимо, здесь, на далекой окраине Руси, наши предки наткнулись на одной из гор на древнее капище с вырезанными из дерева кумирами. Очень любопытные гибриды родились и существуют на нашем Дальнем Востоке, в Уссурийском крае, в Приморье, на Камчатке. Я приведу лишь по одному — зато уж по довольно причудливому — образцу оттуда и оттуда. Течет на Камчатке речка Альховаям; значение этого названия, по мнению исследователей: «поросшая ольхой». На первый взгляд — все очень просто: взято русское прилагательное «ольховая» (речка) и приспособлено местными жителями к своему языку. Не тут-то было! На корякском языке слово «речка» звучит «вaям». Рядом с Альховаям текут ее сестры: Линлинвам — «Сердце-река», Тильгейвам — «Палец-река»... Видимо, дело куда сложнее: надо еще выяснить, не имеет ли на языках исконного населения Камчатки звукосочетания «альхо» какого-либо своего значения, не имеющего ничего общего с русским «ольхо»? А может быть, это вовсе не коряки приспособили к своему языку русское слово «Ольховая», а, наоборот, русские поселенцы поняли корякское слово «Альховам» на наш, русский лад и смысл? Надо точно выяснить, как давно звучит тут это имя: возникло ли оно здесь после появления русских или существовало и до них? Вспомним случай с рекой Охотой — Окат’ом. Вспомним сомнения, которые вызывает имя Лодейное Поле, и еще раз скажем себе: поистине, в топонимике следует много раз «примерить» каждое предположение, прежде чем «отрезать» его окончательно. В этой науке есть тысячи способов оказаться незадачливым Лeстрэдом из рассказов Конан-Дойля и считанное число возможностей выйти в топонимические Шерлоки Холмсы... Очень много скрещенных — русско-удехейских, удехейско-китайских, маньчжурско-русских или удехейских, разных гидронимов и топонимов в Приамурье и Приморье. Вот, например, имя речки Ханьдахезы. «Ханьда», по мнению В. К. Арсеньева,— маньчжурское слово «лось». «Хе» и «цзы» — китайские обозначения реки (сравните Хуанхе и Янцзы). Ханьда-хе-цзы — маньчжурско-китайское имя, значащее «Лосиная {236} речка». А Ханьдахеза — русское видоизменение его, получившее русское окончание имен существительных женского рода, характерное для названий наших, русских рек. Перед нами тройной гибрид. Пожалуй, самым удивительным из тамошних, уссурийских, скрещений можно счесть имя Фaльи Пaди, принадлежащее долинам двух небольших горных речек в этом огромном краю. Сами подумайте: слово «падь» в сибирских говорах русского языка означает ущелье, глубоко врезанную в горы таежную долину. А слово «фaльи»? А это — множественное число от прилагательного «фалий»: вы его не найдете ни в одном русском толковом словаре. Прилагательное «фалий» произведено от китайского слова «фа-лу», название одного из видов дальневосточного оленя («олень» по-китайски — «лу»). «Фалий» значит — «олений», «маралий». Уже само по себе это прилагательное является двуязычным гибридом; имя же Фальи Пади можно назвать, так сказать, «дважды гибридом дальневосточной топонимики». Я не могу утверждать, живет ли сейчас и даже жило ли в те дни, когда в начале века путешественник Арсеньев совершал свои смелые рейды в глубь Уссурийской тайги, прилагательное «фалий» в языке тамошних русских поселенцев, или топоним этот является единственным случаем его употребления. Я не встретил ни разу рядом с ним и никакого имени с прилагательным «милий» — «Милья сопка», «Милий лог». А ведь рядом с оленями «фалу» живут в Приморье и олени «милу»; почему бы не образоваться и таким именам? На подобного рода «почему» у нас обычно нет ответа. Язык идет тут своими путями, извивы этих путей для нас остаются пока что во многих случаях загадочными. Одна из задач топонимики и заключается в прояснении этого тумана... Двойняшки В науке часто бывает так, что ответ на ту или другую чрезвычайно важную задачу внезапно находится при исследовании явлений, которые выглядят совершенно несущественными, незначительными и даже вроде как бы «презренными». Великий ученый Д. И. Менделеев недаром сказал однажды: «Истина часто добывается изучением предметов, на взгляд малозначащих...» Бывали {237} случаи, когда целые научные дисциплины вырастали из таких, казалось бы, пустячных наблюдений... То, о чем я вам сейчас расскажу, представляется, на первый взгляд, тоже далеко не самым главным в топонимике. Но кто знает, может быть, когда-нибудь исследование этого «на взгляд малозначащего» явления приведет к решению очень важных ее загадок. Каких? А там будет видно, каких... Есть презанимательная книжка американского биолога Дж. Лилли «Человек и дельфин». В ней, между прочим, рассказывается вот о чем: «К юго-востоку от нас (речь идет о Карибском море.— Л. У.) поднимаются две скалы, которые называются Китиха и Китенок. В глубоких водах у этих скал на протяжении многих лет регулярно наблюдались резвящиеся самки китов с их детенышами...» Лилли — биолог, а не филолог и не топонимист. Он полагает, что двойное имя этого рифа создано прямо по доводам чистого разума: наблюдаются около данных скал киты-самки и китята-младенцы, естественно, возникло и название. Я думаю, понадобилось и другое: вероятно, горбатые, мокрые и черные хребты утесов этих — одного побольше, другого поменьше — напоминают издали спины плывущих в море китов. Несомненно, кроме точного знания, требовалось и художественное воображение, чтобы имя родилось. Но не это мне сейчас важно. Меня в этом названии заинтересовала его парность. Не скала Китиха, не утес Китенок, а именно — двойной утес Китиха и Китенок. Воображение местных рыбаков и моряков как бы сдвинуло вместе два предмета, два географических понятия, и слило их в одно. Если бы на свете был только один такой топоним, большого интереса в нем не было бы: мало ли каких странностей не бывает в мире имен?! Но дело в том, что подобные имена повторяются, образуют особый разряд, характерную группу. А это уже довольно любопытно. Возле курортного Симеиза на Южном берегу Крыма сотни тысячелетий высились на берегу две бросающиеся издали в глаза скалы. Их вид настолько привлекал внимание, что я склонен думать: может быть, {238} само греческое имя Симеиз, означающее «знак, признак», родилось из-за их присутствия там. Они могли служить опознавательными знаками для древних мореплавателей, входить в их неписаные лоции этих берегов. Еще в дни моей юности я видел обе скалы на берегу. Они назывались тоже парным именем: Монах и Дива. Скала Монах (в 30-х годах ее уничтожил чудовищной силы шторм) напоминала высокую черную фигуру в остроконечном клобуке. Ее название не нуждалось в объяснениях. Откуда взялось имя Дива — неясно: то ли оно связано с русским корнем «див-» (дивный, диво, удивительный), то ли с итальянским «дива» — «божественная». Но в наше время оба названия всегда воспринимались как одно: Монах и Красавица... После разрушительной бури от Монаха остались только бесформенные обломки; парность топонима исчезла, и спустя недолгое время от нее не сохранится даже воспоминаний. Но в других местах такие пары продолжают благополучно существовать. Любопытно, что в большинстве такие имена-двойняшки присваиваются именно утесам, скалам. Почему бы это? Я думаю — потому, что скала, даже самый огромный камень, является предметом легкообозримым. Человек охватывает одним взглядом и величайший утес, и даже целую группу утесов. Этого мало: именно утесы и скалы куда легче, чем озера, леса, болота, могут вызвать у того, кто их видит, представление о каких-то живых существах, о животных, о людях, о странных чудовищах: ......................... не зданье Нам показал свободный солнца свет, Но чудное в утесе изваянье: Что я стеной считал, то был хребет Чудовища, какому и примера, Я полагал, среди живущих нет... А. К. Толстой. «Дракон» Горы, скалы и камни нередко слагаются в целые сообщества, точно разыгрывая перед наблюдателем нечто вроде старинных «живых картин», этакие неподвижные спектакли. Это шевелит фантазию созерцателя: куда проще представить себе как: У Казбека с Шат-горою Был великий спор,— {239} чем вообразить препирательство между двумя пустынями или трясинами... Думается, горные вершины тоже легче могут получать такие не только «личные», но и «сопряженные», парные и даже «коллективные» имена. А у подобных имен есть особое свойство: вокруг них особенно быстро нарастают предания, сказки, всевозможные таинственные и часто красивые легенды. В старину это было почти законом. В шести километрах от Бахчисарая, на реке Каче, у входа в ущелье высятся бок о бок две столпообразные скалы: Вай-Вай-Анам Кая и Хорхма-Балам Кая. Имена достаточно странные: по-татарски первое из них означает: Скала «Ай-ай-мама!», второе — Скала: «Не бойся, дочка!» Первая из них, у входа в теснину, имеет около десяти метров высоты и похожа на человеческую фигуру. Вторая высится поодаль, над проходящей тут дорогой. Человек с воображением может увидеть в ней огромную женщину, сидящую в кресле. Про них рассказывают вот что. «Грозный и свирепый Топал-бей похитил у соседа Кемальмурзы красавицу жену с еще более прекрасной дочкой-девушкой. Долго он держал их в плену, принуждая стать украшением его гарема, но вызвал только отвращение и ненависть. Придя в ярость, он приказал замуровать обеих в скалах. А возможно, будучи волшебником, просто-напросто превратил их в скалы. Так или иначе, в урочище Кош-Дермен появились две скалы, и, говорят, в лунные ночи видели, как из одной из них робко выходила на свет необыкновенной красоты девушка. Узнал об этом и злодей бей. Взбешенный, он велел немедленно повалить и разбить строптивую пленницу-скалу. Со всех сторон пригнали коней и волов, скалу зацепили канатами и уже готовы были обрушить ее, как вдруг из глубины камня раздался испуганный девический голосок: «Вай-вай, анам!» «Хорхма, балам!» («Не бойся, дочурка!») — ответила другая каменная глыба. В тот же миг все, кто в этот час были в ущелье — кони, люди, упряжные быки, — все это окаменело и замерло навсегда... Если не верите — ступайте в урочище {240} Кош-Дермен: разве там не валяется до сих пор великого множества каменных глыб самой разнообразной формы и вида?» Легенда как две капли воды похожа на многие другие древние предания. Нет надобности доказывать, что она не описывает нечто действительно случившееся, а поэтически пытается осмыслить картину каменного хаоса у подножия гор. За тысячи километров от Крыма, в Дальневосточном Приморье, за хребтом Сихотэ-Алинь впадает в реку Копи маленькая речушка Йоли. По ней в 1910 году был проложен один из маршрутов В. К. Арсеньева. Описывая речную долину, он вскользь замечает, что, кроме него, по ней никто не ходил, опасаясь таинственной и зловещей сопки Омоко-Мамача, что на местном языке означает «Прабабушка Омоко»... Услышав про такие страхи, Арсеньев счел своим долгом взглянуть на «прабабку». На гребне сопки он увидел несколько причудливых очертаний скал. Самая большая напоминает по форме человека. Это и есть Омоко. И, конечно, с ней тоже связана топонимическая сказка, соединяющая ее с некоторыми другими скалами по соседству: «Великан Кангей,— рассказывают местные жители-орочи, — повздорил бог весть почему с двумя великаншами — Атынигой и Омоко; с женщинами поссориться всегда нетрудно. Затеялась вражда, потом — борьба. Она кончилась печально для всех троих; они внезапно окаменели. Хмурый великан превратился в камень в самом верховье Копи, Омоко беда захватила там, где Йоли впадает в Копи, а Атынига замерла навсегда ниже по течению Копи, возле устья ее притока Чжакуме. Если найдется маловер, никто не помешает ему подняться по Копи до Чжакуме, потом до Йоли и удостовериться своими глазами: все они и сегодня стоят на своих местах». Все это случилось давно, но скалы-то сохранились. Конечно, они заслуживают всяческого поклонения: вот орочи и называют самую главную из них не грубо — Омоко, но уважительно: Омоко-Мамача — Омоко-прародительница... Человек — всюду человек. Я думаю, создание таких легенд и таких топонимов зависит не от места, не от {241} расы и племени, а скорее от ступеньки в той лестнице культуры, по которой поднимаются все народы один за другим. Уверен, что подобных топонимов несравненно больше, чем их вошло в мою маленькую и неполную картотеку. Наверняка их можно найти во всех концах мира и у всех народов: они должны были остаться от прошлого. Я написал это и вспомнил о двух грозно-известных в античном мире губительных пучинах Мессинского пролива, между Калабрией и Сицилией, — Сцилле и Харибде. Помните эту легенду? В узком протоке здесь, на расстоянии полета стрелы друг от друга, если верить слепому старцу Гомеру, высятся две скалы. Имя первой — Сцилла — значит «лающая»; вторую зовут Харибда. Слово «харибда» толкуют просто как «водоворот»; впрочем, существуют и другие объяснения. Под первой скалой обитало ненасытное чудище Сцилла, под второй — прожорливая Харибда, дочь морского владыки Посейдона. Если плаватель избегал пасти первой, течение неминуемо приносило его к зеву второго чудовища... Ускользнуть от обеих сумел один только хитроумный Уллис-Одиссей, но и он оплатил спасение ценою жизней всех своих спутников... Океанографы удивляются: нет нынче в Мессинском проливе таких могучих водоворотов. Но как можно ручаться за то, что было тут две или три тысячи лет назад; каково тогда было море и каковы мореплаватели? Не будем вмешиваться в эти споры. Отметим: и за тысячи лет до нас, и в наши дни «парные» и «множественные» топонимы рождались и рождаются на свет. И ими очень следует повнимательнее заняться. {242} Теперь в этих местах спокойно бегают даже водяные трамвайчики. А тогда... Вот две рядом текущие речки в Лужском районе Ленинградской области: Ложка и Сковородка... Как возникли их несомненно связанные друг с другом имена? Вот две деревни в Великолуцких пределах — Ледяха и Невелёха, тоже лежащие рядом. Что обозначает сходство форм обоих этих имен, случайно ли оно, или они тоже образуют топонимическую пару? У каждого человека есть какая-нибудь слабость. Я никогда не читал нигде о таких именах-спорышках, именах-близнецах и отношусь к ним с особой нежностью: а что, если я первый обратил на них внимание? Обратить внимание — полдела; надо собрать таких примеров как можно больше, надо их изучить... Кто знает, может быть, они откроют нам глаза на какие-нибудь существенные явления, которые играют роль, когда человек называет то или иное место. Ахи-ухи и ицы-анцы Если вы читаете мою книжку не для того, чтобы там, когда-нибудь заняться всерьез топонимикой, а просто так, «для интереса», — можете, пожалуй, пропустить две следующие главки ее. Они написаны не для забавы. Впрочем, хотя вопросы, которых я в них касаюсь, довольно сложны, я постараюсь сказать о них лишь несколько слов, избегая особых сложностей. Оставим сложности в стороне или, лучше сказать, передадим их другим авторам и другим книгам. Вот двенадцать слов, самых различных: ТИГР ИВАНОВ ПРЕКРАСНОЕ СЕМНАДЦАТЬ КРОМЕ ГРИГОРЬЕВИЧ ХОРОШО КОЗЕЛЬСК ХОДИТЬ ГРОМОВО МАЛАХОВЩИНА РЫЧАГ. Посмотрите их раз, и два, и три раза и скажите, могут ли некоторые из них оказаться топонимами, именами мест? Лукавый вопрос: а по каким признакам можно определить это? А в то же время, я не сомневаюсь, вы довольно легко отберете в этом перечне такие слова, которые не только могут быть именами географическими, но и не могут быть ничем другим... {244} В самом деле — что может, кроме селения или урочища, обозначать слово Громово? Вы не можете допустить существования ни зверя, ни птицы, ни силы природы, ни предмета, который мог бы по-русски называться так. Это слово может оказаться либо очень редкого типа фамилией, вроде Дурново, Благово, или, куда более вероятно, названием места. Вы угадали: в РСФСР пропасть поселков и разных угодий с таким именем. Но как вы это угадали? Возьмем другое слово: Козельск. Это уж бесспорный топоним. Никакой предмет не может носить такое нарицательное имя: козельск. Никакой человек не может называться Козельском Ивановичем или Иваном Козельсковичем. Но животное может именоваться «козел», или «козлик», или «козуля»; человеку вполне подойдет фамилия Козлов, Козловский или Козельский... Так вот в чем дело: в суффиксах! Да, это так. Хорошо вряд ли может стать названием места, а вот Хорошово — типичное имя селения: под Москвой есть такой населенный пункт. Кроме — это явное наречие, никакой не топоним, а Кромы — имя города, не вызывающее ни малейшего удивления или протеста. И такие образования «названия мест» мы можем выделить из ряда других, даже не зная их значения, по чисто морфологическим признакам. Бывают, конечно, и слова-совместители, способные выполнять не одну, а две или несколько функций. У нас как будто бы нет города Иванов, но он вполне мог бы быть: ведь есть же города Борисов или Николаев; такие названия могут быть поняты и как личные имена (фамилии) людей. Казалось бы, совершенно не способно стать именем места слово Григорьевич, типичное отчество. Но ведь, пожалуй, невозможность тут кажущаяся. В Свердловской области имеется город Богданoвич, а ведь это тоже либо «отчество», либо «фамилия»... Правда, такие топонимы — великая редкость, но подобные же «отчества» во множественном числе уже образуют уйму названий во многих частях нашей страны: Василевичи, Барановичи, Яковлевичи, Дедовичи кажутся нам прежде всего топонимами, и лишь затем мы можем допустить, что каждое из этих слов может, кроме того, обозначать и «дети Василя», «Ба-{245}рана», «Якова», «Деда», что они произведены либо от личных имен, либо же от прозвищ. Я не стану рассуждать о словах Семнадцать или Малаховщина: вы сами без труда разберетесь с ними. А вот Рычаг; топоним такого типа — возможен ли он? Собственно говоря, а почему нет? Если есть у нас город Клин, почему не быть Рычагу?.. Это показывает только, что, наряду с именами мест, образованными при помощи более или менее специализированных суффиксов — «-ск», «-ово», «-щина», — бывают и такие, для которых никаких особых суффиксов не требуется. Обычное слово переосмысляется и становится топонимом: река Лужа, река Бобр, город Холм, город Киров... Но все-таки для русской топонимики имена со специальными суффиксами гораздо характернее. Именно их мы легче всего опознаем в ряду других слов, признаем за географические наименования: Дулево, Ботвино, Весьегонск, Духовщина, Березайка... Ясно, что это названия мест. А вот Тетерев, Изюм, Орел, Мама, Девица — тут еще призадумаешься... Ученые живо интересуются морфологическим строением наших имен мест. Интересно не только зарегистрировать все суффиксы, которые их образуют, которые для них типичны, и даже не только дознаться, почему и как язык отобрал и направил на такую работу именно их. Важно и вот что еще. Форма географических имен меняется от одной части нашей Родины к другой. Для многих суффиксов, как для диких животных страны, можно указать на излюбленные ими «места обитания»: там они кишат, как какие-нибудь стрепеты в степи или росомахи в лесах Севера. А в соседних областях их нет, или они лишь изредка попадаются между других, густо распространенных. Вот названия мест с суффиксом «-иха». В Москве и под Москвой они попадаются — Плющиха, Палиха, Балашиха — но не так уж часто. А в недальней Ивановской области они же составляют чуть ли не четверть всех названий деревень: Обжериха, Мишутиха, Лагуниха, Дюпиха, Чапуриха, Гольчиха, Мишкулаиха и т. д. и т. п. Их тут, по под-{246}счетам топонимистов, примерно в двадцать раз больше, чем под Москвой. Почему? Названия с суффиксом «-щина» встречаются куда чаще на западе нашей страны, а с суффиксом «-ата», «-ята» (Оверята, Степанята) — на ее северо-востоке... В той же Ивановской области почти половина названий построена при помощи суффикса «-ов» (Помогал-ов-о, Ряп-ов-о); может быть, так и надо, так и везде? Ничего подобного: на юге, на территории Украины с ее близко родственным языком, сорок два процента имен мест оканчиваются на «-ка» (Камен-ка, Макарьевка, Терсан-ка, Астрахан-ка), а имен на «-ово» значительно меньше. В Ивановских же пределах такие Каменки и Архиповки нет-нет и попадаются, но набирают не больше пяти очков (простите — процентов!). Хорошо, пусть так. А какой смысл в этом «суффиксокопательстве»? Зачем оно? Вот что пишет по этому поводу известный советский топонимист В. А. Никонов (его слова я пересказываю своими, так как его статья написана не для школьников). Главная граница русской топонимии отсекает северную половину Европейской России, где безраздельно господствуют суффиксы «-ов» и «-ин», от южной, в которой царствует «-ка». Она пролегает примерно по линии от Брянска к Туле, от Тулы к Арзамасу и далее туда, где в Волгу впадает Кама. А ведь эта линия в XVI веке была южным рубежом Московского государства. Как раз в это время русские географические имена стали образовываться не при помощи старых «-ов» и «-ин», а при посредстве нового суффикса «-ка». Старые русские земли остались при старых именах: они были уже густо заселены; новые селения возникали лишь кое-где. А вот те области Дикого Поля, степи, куда русские люди хлынули, начиная с этого времени, запестрели уже новомодными именами, до того времени не употребительными...» Теперь представьте себе вот что. Государственные рубежи времен Бориса Годунова мы знаем лишь в общих чертах, по тем их приметам и граничным пунктам, {247} которые упомянуты в старых документах. А нанеся на карту раздел между областями «суффиксов» «-ов» и «ин» и «суффикса» «-ка», мы можем удивительным образом уточнить древнюю границу. Названия селений приходят на помощь: «Здесь — мы, старики и старушки, все на «-ов» и «-ин»... Тут вековечная русская отчина и дедчина. А за рекой — там пошли новомодные Марьевки да Преображенки; там — новина; туда отсюда переселялись уже в новое время...» Вот суффикс «-ата», о котором уже шла речь. На северо-востоке, по рекам Каме, Вятке, Ветлуге, имен с этим суффиксом сотни и сотни. А, скажем, во Владимирской области их нет ни одного [81]1, в Ивановской — одно-единственное, если не считать крошечного «пятачка» в бассейне ничтожной речушки Ландех. Тут, на Ландехе, друг возле дружки, как семья белых грибов в лесу, сидит 32 селения на «ята, ата»: Озерята, Степанята, тридцать других... Причуда случая? Навряд ли! За кажущейся случайностью стоят какие-то очень существенные события в далеком прошлом этих мест. Может быть, надо искать давних связей между этим «ландехским островком» и теми местами, где такие имена обычное дело... Какие связи? Чтобы ответить на все вопросы, топонимика должна сделать еще очень много, а работа по изучению морфологии наших топонимов, их грамматического строения только начинается. Вообразите себе такую карту России, на которой извилистыми линиями соединены между собой не места с одинаковой температурой или давлением, а те, в которых встречаются «одинаково устроенные» названия — селений, рек, гор... Не «одинаковые» по смыслу, а одинаковые по строению... Такая карта расскажет о многом. В. А. Никонов считает, например, что по распространению топонимов с суффиксом «иха» можно было бы довольно точно судить о том, как много веков жители Суздальской Руси расселялись и в низовьях Оки и на Средней Волге, шли через долину Вятки за Каму на восток, а в противоположном направлении двигались далеко на запад, в Подолию и Приднестровье. Поду-{248}майте, как это важно: ведь точных данных о таком многовековом переселении не найти ни в каких архивах, ни в каких старых документах... Так что же? Может быть, в топонимике важней всего — морфология? Трудно сказать, что тут важно и что менее важно. Сейчас ученые стремятся проникнуть в слово-имя даже еще глубже, чем до его морфологической основы, исследовать не только его «части», но и самые звуки, из которых эти части сложены. Это похоже на то, как физики от изучения молекул перешли к исследованию атомов, а затем и элементарных частиц, из которых атомы сложены... И, видимо, это направление в топонимике открывает тоже интересные перспективы. Вот вам один любопытный пример [82]1. Ученые-африканисты заметили такую закономерность: в Ньясаленде нет ни одной реки, название которой оканчивалось бы на согласный звук, в Кении они составляют почти четверть всех таких имен, а вот в Танганьике, лежащей между этими странами, их два процента, причем все реки с подобными названиями текут по возвышенностям страны. И это вовсе не случайность: в распределении имен отразилось и закрепилось навеки столкновение двух языков, принадлежащих к совершенно разным языковым семьям; остался след от передвижения племен, о котором иначе как из этих названий и узнать неоткуда. Что же может быть важнее и полезнее подобных сведений? ГА. МА. ВА Сто пятьдесят лет назад, одновременно с Пушкиным, жил в России замечательный ученый-языковед Александр Востоков, основоположник русского славяноведения. В одной из своих небольших статеек, обращенных не к ученым, а к широкой публике, он обращал внимание любителей языкознания на разные явления, за которыми было бы интересно понаблюдать не только ученым-языковедам. Среди других примеров он указывал и на такой: изучая названия русских рек, каждый мо-{249}жет заметить, что у многих из них встречаются постоянно повторяющиеся окончания. Их не так уж много, но они очень характерны. Имена многих рек оканчиваются на «-га»: Варзу-га, Пине-га, Ветлу-га... Рядом текут другие: их названиям свойственна «концовка» «-ва»: Прот-ва, Ик-ва, Сось-ва, Не-ва... Есть и другой тип гидронимов — на «-ма»: Тоть-ма, Ухто-ма, Костро-ма... Я привожу лишь по три примера на каждую «концовку», а можно было бы набрать их десятки... Когда Востоков заметил это, он предположил, что по этим «концовкам» (в науке их зовут чаще всего формантами топонимов) можно судить о многом в их происхождении: о их составе, принадлежности. Он опередил свое время. Наука еще не была готова уразуметь эту мысль, и наблюдение крупного ученого долгое время было почти забыто. Теперь мы знаем, что в ряде случаев эти своеобразные элементы в названиях мест по происхождению своему не являются просто суффиксами и сходными грамматическими частицами слова. Они представляют собой полностью или отчасти сохранившиеся остатки слов, имевших значение, входивших некогда в состав того или другого названия. Это не может, конечно, озадачить нас: мы сталкивались уже с похожими явлениями. Вспомните формант «-поль»: в длинном ряде южнорусских названий городов оно оказалось сокращенным греческим «полис» — «город»; первая часть таких имен была определением к этому «полис». Ставро-поль — «Крестовый город»; Симферо-поль — «Полезный город» и так далее. Нечто подобное, возможно, имеем мы и тут. Вот в языке коми, зырянском есть слово «ва»: оно значит «вода». И что же? Множество названий рек, оканчивается на «-ва»... Так, может быть, все эти речные имена и значат: «Такая-то река»? В целом ряде случаев оно так и есть. Вот в бассейне Камы текут реки Иньва («Женская вода»), Айва («Мужская вода»), Койва («Птичья вода») и много других с похожими именами. В других местах то же самое значение открывается у названий, оканчивающихся на «га»: имя Пине-га, например, объясняют как состоящее из двух финских слов: «pieni» — «малый» и «joki» — «река»... {250} Смотрите, как чудесно получается. Если так, нужно только рассортировать все топонимы и гидронимы по их окончаниям, найти значение этих формантов, и дело будет в шляпе. Здравое зерно в этом, безусловно, есть. Когда французские топонимисты точно установили значение и происхождение древнекельтского форманта «aкум» (он встречается в именах тех населенных пунктов, которые когда-то, в глубокой древности, были галлами окрещены по именам их владельцев или первых поселенцев; иначе говоря, у него такая же, примерно, роль, как у наших «-ово» или «-ино»), когда это случилось, был решен важный вопрос. Имена с «aкум» и без «aкум» нанесли на карту, и сразу стало ясно, где в древности жили галлы и где их в помине не было. В нынешней итальянской Ломбардии множество «-aкум», в Пьемонте их нет совсем. В Ломбардии жило кельтское население, Пьемонт занимали еще более древние лигурские племена. Как видите, топонимический формант сделал великое дело: обрисовал перед нами границы расселения народов, которые никогда и никем не были ни записаны, ни начерчены до этого. А вот они теперь тут как тут! Казалось бы, на этом можно и остановиться. Но не так-то все просто и точно получается на деле. Возьмите тот же «речной формант «-ва». Да, у нас есть такие места, где имена на «-ва» буквально толпятся на карте. Это автономная республика Коми с ее Кожвой и Колвой, Лемвой и Милвой и сотнями других таких же речек. Это Свердловская область: тут текут Иньва, Койва, Лысьва, Обва, Силва, Тулва, Усьва. Вполне понятно: на этих землях либо раньше жили, либо и сейчас живут народы финского племени, в языке которых «ва» и впрямь означает «вода». Но вот за много сотен километров к Западу, на побережье Балтики, мы встречаем гидронимы Нева, Нарова... Ах, как хорошо: очевидно, и в именах этих рек то же самое «-ва» — «вода»! Хорошо, да неверно. Имя Нева взято действительно у финнов, но у финнов западных, слово «нва», значащее «болото». У этих финнов «вода» никогда не именовалась «ва»; у них вода — «вeси»... Ничего прямо {251} общего с восточно-финским «ва» у имени ленинградской красавицы нет. А Нарова? И это слово западно-финское. В языке вепсов «narwaine» означает «перекат», «порог». Нарова действительно изобилует порогами, на ней есть даже водопад; недаром по-эстонски она называется Нарвайоги — «порожистая река»... Вот откуда пошло слово Нарова, вот откуда и это его конечное «-ва». В науке известны обширные работы одного этнографа, жившего в прошлом веке. Увлеченный идеей исследования гидронимов, имен русских рек, по элементам-формантам, он нашел названия, оканчивающиеся на «-ва», «-га», «-ма» и другие, типичные для рек нашего Севера и Сибири, и в Центральной Европе и даже в западных странах. Он сделал из этого вывод о том, что некогда вся эта огромная территория была заселена «народом неведомым» (но, по-видимому, финского племени), в языке которого звукосочетания эти имели значение «вода», «река». А мы с вами уже видели, что точно такие же звукосочетания могут и быть образованы иными путями, и нести в себе совершенно другие значения. Могут они принадлежать и самым разным языкам. Среди других формантов, приписанных Смирновым «народу неведомому», оказались и сочетание звуков «-лей». Скоро выяснилось, однако, что, по крайней мере в нашем Среднем Приволжье, оно принадлежит народу вполне «ведомому», и — мордовскому и финскому языку. В мордовском языке «ляй», «лей» действительно значит «речка» или «овраг». Но реки с именами на «-лей» текут и там, где никогда не жил в прошлом ни один мордвин,— скажем, в степях нашего Юга. Мы уже встречали названия Балаклея, Балаклей и тогда же узнали, что их последние слоги — просто русское видоизменение тюркской особой частицы «-лы». Балаклей — это тюркское «балыклы», «обильный рыбой», «рыбный»... Ничего общего с мордовским «-лей» у таких слов нет... Оказывается, прежде чем производить чисто лингвистические выкладки и расчеты по поводу тех или других имен, как и по поводу составляющих их элементов, необходимо до тонкости изучить историю места, где они {252} встречаются. Иначе можно получить отличный теоретический результат, который развалится при первом же столкновении с действительностью. Вот вам очень убедительный пример. Большой ученый, академик А. Соболевский, был одержим идеей о скифском происхождении значительной части русских географических названий, причем не только на юге России, где скифы когда-то на самом деле жили, но и на далеком севере. Ученый обнаружил в тогдашней Смоленской губернии местность, которую население называет Сибирь. При помощи сложных языковедческих построений он пришел к выводу, что это имя (как и имя настоящей, большой Сибири) родственно названию одного из скифских племен, саков, и что, следовательно, саки некогда обитали и на Смоленщине. На деле же (и это вскрывается историей) Смоленская Сибирь была некогда тем местом, куда помещики, графы Шереметевы, в виде наказания ссылали непокорных крестьян из других своих вотчин. Обычным местом ссылки была та, большая Сибирь. Это маленькое, частное место ссылки и получило то же название... Так любого злого человека награждают прозвищем Малюты Скуратова или Искариота; «саки» тут решительно ни при чем. Одна из деревень, исполнявших эту грустную роль, стала даже официально, в бумагах, называться Сибирью... Вот вам и скифы! Так, может быть, нет особого смысла интересоваться составными частями топонимов, и, в частности, их формантами? Как раз наоборот: их надо тщательно собирать, внимательнейшим образом изучать и исследовать, все время проверяя языковые данные историей, историю — географией, географию — археологией и археологию — языкознанием. Тогда в результате на таком четверном сите отсеется истина. Бывает, итоги такого счетверенного изучения оказываются озадачивающими. Словари тюркских языков для слов «ак» и «кара» указывают значение «белый» и «черный». Мы с вами уже видели, что, когда заходит речь о реках и их именах, эти самые слова получают иной раз значение «горный-чистый», «равнинно-болотный». {253} А в азербайджанской топонимике те же слова (тут они звучат, как «аг» и «гара») могут выступить в смысле «восточный» (белый; например, ветер) и «западный» (черный). Древние тюрки (об этом рассказывает знаменитый ученый XI века Махмуд Кашгари) делили Китай на три области: Верхний Чин (Чин — это и есть Китай, Хина западных языков) — восточную часть страны, Средний Чин — Центральный Китай и Нижний Чин — Китай западный, с Кашгарией, родиной Махмуда. На наш европейский рассудок из этого следовало бы, что Восточный Китай — гористая страна, а Западный — низменная. На деле же как раз наоборот. Для тех, кто давал такие названия, слова «верхний» и «нижний» связывались вовсе не с рельефом стран, а с тем, восходит ли, то есть «идет ли вверх над ними» солнце, или оно «закатывается», то есть «опускается вниз». Да подумайте: и наши термины «восток» и «запад», собственно говоря, очень близки к понятиям «возвышения» и «снижения», «подъема» и «спуска»... Какой вывод из всего этого? Топонимист должен пользоваться в своих целях не только смыслом и значением имен мест как целых слов. Он должен принимать в расчет и их части, вплоть до отдельных звуков, из которых они состоят. Но делать это он должен всегда крайне осмотрительно, все время проверяя себя и свои выводы данными всех доступных ему наук. И тем не менее в основе всего должно лежать языкознание. За долгие века своего существования, а еще сильнее — при переходе от народа к народу, из языка в язык и целые слова-названия и их составные части испытывают (мы это видели) чрезвычайные изменения. Селькупское Кы — река, превратилось в русское Ки-я — имя реки с окончанием существительных женского рода. Тюркское «-лы» — в Балыклы (а это «-лы» является совершенно определенной грамматической частицей тюркских языков, их «послелогом»), выступает у нас в виде русского «-лей» в топониме Балаклей... Можно было бы привести примеры и несравненно более сложных и причудливых изменений. Судить о таких превращениях может только ученый-лингвист, отлично знающий законы, по которым звуки речи меняются, переходя из такого-то языка в такой-то (они для всех {254} языков различны). Не языковед обычно склонен думать, что таких законов не существует. Как насмешливо писал когда-то критик Н. Добролюбов о выдумках ономатолога-любителя А. Вельтмана, не языковед полагает очень часто, «что всякий гласный может превращаться во всякий гласный, всякий согласный во всякий согласный» и что даже «гласные превращаются в согласные и наоборот». Такой горе-исследователь теряет руль и направление, начинает связывать друг с другом слова, не имеющие между собою ничего общего, сбивается сам и, что хуже, сбивает с панталыку других. Мир полон топонимическими ребусами и шарадами. Разгадывать их могут только знающие, широко образованные специалисты. Но, чтобы вести эту работу, им нужен как можно более обильный, хорошо собранный, правильно записанный материал. Вот собиранием такого материала может заняться каждый трудолюбивый, грамотный, получивший первые представления о топонимике и полюбивший ее человек. Ну хотя бы вы, мой читатель. При этом надо иметь в виду еще вот что. Труд собирателя вовсе не должен быть подобен работе крыловского петуха, который, «навозну кучу разрывая, нашел жемчужное зерно». Собиратель не должен гнаться за редкостью, странностью, оригинальностью топонимов. Самые обычные, «скучные» названия: Борисовка, Васильевка рядом с Борисово и Васильево могут заинтересовать топонимиста куда больше, чем какая-нибудь река Мама Левая или мыс Орангутанг на Беринговом море. (См. стр. 148.) А ведь весь этот материал далеко еще не собран. Он не только лежит у нас буквально под ногами без внимания; он распыляется, исчезает, уносится, выспренне выражаясь, Рекой Забвения в Море Ничтожества. Его надо сохранить: через двадцать-тридцать лет воскресить его станет уже немыслимым. К этой работе надо привлечь целую армию молодых, умных, понимающих, что от них требуется, помощников науки, ее снабженцев, ее заготовителей — тех, из которых потом могут выйти и ее генералы и маршалы. Для них я свою книгу и писал. {255} Поговорим о красоте Ученые очень редко склонны заводить разговор о том, красивы или некрасивы те предметы, которые они изучают. Астроному нет никакого дела до того, что Сириус переливается всеми цветами радуги, а какая-нибудь звездочка Мицар в Большой Медведице чуть мерцает на фоне черной пустоты: может быть, для него она во много интереснее знаменитой охотничьей собаки ловчего Ориона — Сириуса. Иной зоолог распалится гневом, если кто-нибудь, узнав, что его специальность — паразитические черви-сосальщики, покачает головой: «А почему бы вам было не заняться бабочками или птичками-колибри: они же — красивее!» И археологи не любят невежд, воображающих, что цель раскопок — находить мраморные статуи и золотые сосуды; специалисты по ископаемому прошлому человека ничуть не менее дорожат ржавыми гвоздиками, кусками полуистлевшей бересты, а то и просто мазочками буро-красной краски, охры на полу древнего жилища... Конечно, ученые правы: «красивое» во всех областях науки отступает перед существенным, важным, полезным для ее развития и для познания мира. Вполне возможно, что жизнь фазана-аргуса не так необходимо изучить немедленно, как жизнь мерзких тварей, поселяющихся внутри живых организмов, грызущих их и ведущих к гибели. Очень вероятно, что самые стократно повторяющиеся, ничем не примечательные на взгляд и слух названия селений и урочищ могут дать топонимике не меньше, а больше, нежели странные и редкие — Африкaнда (Мурманская область) или Малые Вражки, Шбий Колпачoк — тож. (о нем рассказывает языковед А. Селищев). Все это так. И все же, во всяком случае пока мы с вами еще не стали учеными, желание поговорить и о красоте географических имен может быть признано не только простительным, но даже разумным. Законным. В самом деле: будь топонимика наукой чисто теоретической, какое было бы ей дело до этой красоты? Но ведь мы хотим, чтобы топонимистов призывали на помощь и для чисто практических работ: для того, чтобы они советовали, какие новые имена давать нашим вновь рождающимся городам, поселкам, морям, каналам, ка-{256}кие старые имена можно (а порой даже следует) изгладить из народной памяти, какие, наоборот, надо сохранить так же, как мы сохраняем церкви Покрова на Нерли, Спаса-Нередицы под Новгородом или Поганкины палаты во Пскове... А ведь мы хотим — и по праву хотим! — чтобы имена мест страны, в которой мы живем и которую любим больше жизни, были достойны ее облика — ее могучих рек и ее тихих рощ, ее белокаменных древних городов и колоссальных бетонных новостроек, ее весенних сумерек и плодоносных июльских полдней... Они должны быть красивыми именами... Не уверяйте меня, что вам безразлично, как называется улица, на которой стоит ваш дом: Улица Красных Зорь, как в Ленинграде, или Малая Живодеровка, как бывало во многих заштатных городках дореволюционной России... Приятно жить на станции с именем Серебрянка или Серебряный Бор; далеко не так уж радостно обитать в поселке Ивановы Портки или Козья Свалка. Ну, если такое имя — остаток седой старины, может быть, с ним, по зрелом размышлении, следует примириться: памятники далекого прошлого не обязаны быть изящными на наш взгляд и вкус. Но от новых имен, создаваемых сегодня, мы вправе требовать и ясности, и высокого умного смысла, и благозвучности, и красоты; требуем же мы, чтобы новые наши города были образцами не только удобства и целесообразной планировки, но блистали и прелестью чисто архитектурной. А все эти требования не всегда легко сочетаются, особенно когда создает имена не народ в многовековом течении исторической жизни своей, а отдельные люди, «называтели» — сразу вдруг, «слабым манием руки». Вот вам несколько примеров. В свое время Петр I, великий любитель всякой иноземщины, дал два немецких имени городкам, лежащим к востоку и к западу от Петербурга: Шлиссельбург (Ключ-город) и Петергоф (Петров двор; двор в смысле «дворец» плюс все его наполнение: придворные, дворцовые службы и хозяйство и т. п.). Можно было бы упрекнуть Петра во многом: зачем было принимать немецкое название для крепости, защищающей Невское начало, если у нее было старое, {257} умное и милое русское имя Орешек? Это «Орешек» говорило и о неколебимой твердости укреплений, и о растительности в окрестностях твердыни. Финны издавна звали Орешек Пахкиналинна, Ореховая крепость; Ладожское прибрежье изобиловало зарослями лесного ореха, лещины. Но с Петра взятки гладки. А вот, спрашивается, зачем и почему после Великой Отечественной войны, когда вознамерились очистить окрестности Ленинграда от излишней иноземщины, старому городу не вернули допетровское имя, а наградили его чудовищным по сложности и неблагозвучию названием Петрокрепость? Оно звучит не по-русски: «крепость» никогда не соединяется в наших топонимах с урезанным личным именем основателя; Петроград, Ленинград — возможные сочетания; Петрокрепость или Петросело, Петрохутор — немыслимы. Оно не поддается никакому грамматическому словопроизводству. В Ленинграде живут ленинградцы, во Пскове — псковичи. А ну-ка, кто живет в Петрокрепости? Петрокрепостяне? Петрокрепостники? Оно безобразно во всех отношениях: я не завидую тому, кто обессмертил себя созданием этого топонимического урода. Он воздвиг нерукотворный памятник собственному безвкусию и нечуткости к законам русского языка. Еще хуже с Петродворцом. Вместо откровенного немецкого, исторически объяснимого имени, прикрепили к городу его точную и неправильную кальку — рабскую передачу слова по частям. А это всегда опасно: нельзя русское «поднос» переводить немецким «унтерназе», хотя «унтер» — «под», а «Назе» — «нос». И вот уже звучит уродливое производное: «Петродворцовый район»; и вот уже опять-таки неведомо, как назвать того, кто живет в Петродворце — петродворецким, что ли? А ведь город прекрасен! А ведь это город-музей, памятник эпохи, жемчужина архитектуры XVIII века... Допустимы ли такие грубые и смешные огрехи? Когда имена местам дает народ, он не делает таких ошибок. Он может придать имени высокое и торжественное звучание, отразить в нем великие события своей истории, увековечить память своих любимцев и героев... {258} Господин Великий Новгород, Старая Русса, Красная площадь, Крещатик, Кремль... Он может отозваться на ласковую прелесть родной природы: Лосиный остров, Черемушки, Подвишенки, Красная Горка, Струга-Гридица (река в Великолуцкой области), Малиновая Вода — чудесные имена, не правда ли? Но он же может, осердясь или впав в лукавство, приклеить к месту имя ничуть не менее выразительное, но полное иронии или гнева, дышащее веселым запанибратством и насмешкой, то безобидной, то негодующей... Таковы Собачья площадка или улица Матросская Тишина в Москве, московское же имя Разгуляй (место, где встречало приезжих «общедоступное царское кружало» — кабак), петербургский остров Голодай, такие черные, жуткие имена, как Пропойск (Могилевская область), Злодейская (под Ростовом на Дону), Нища — на юге Псковщины, Мироедиха на реке Таз... А Никола на Курьих Ножках, а Николоболвановка, а Божедомка или — точно рукой махнуто на всякую святость — Якиманка вместо «Улица с церковью святых угодников божиих Иокима и Анны»? Поистине «то разгулье удалое, то сердечная тоска» звучат во всех этих бесчисленных памятниках народного творчества. Это свойство не одного нашего народа. И за рубежом имеются сходные имена, и такие и этакие. Есть там на их вкус и манер пышные и громозвучные названия: Сиудад де Рио-Жанейро, город Январской реки, Консоласион-дель-Сур — Утешение Юга. Но имеются, как мы уже видели, и Мон-Долан (Гора Тоски) рядом с Монт-Роз (Розовой горой) и Грейт Мизери Айлендс (Острова Великой Нищеты), одновременно с городом Просперити (Процветание) в Соединенных Штатах. Были даже деревни Ангст унд Нот (Страх и Нужда), а также Иррендорф (Болвановка) в Германии. Впрочем, последнюю потом переименовали: к сожалению, мне неизвестно, как именно... Какими бы ни были народные имена, они действительно передавали чувства и думы множества людей, отражали подлинную жизнь, говорили о времени и {259} месте, дышали гневом и гордостью не одного человека, а многих. И если любой народ задавался целью создать красивое имя, он делал это на заре своей юности с той же легкостью, с какой слагал свои песни, вырезывал из дерева и кости необыкновенной тонкости и прелести узоры, плел великолепные кружева, про которые пишут целые книги, но о которых никто не может сказать: этот рисунок выдуман такой-то женщиной или таким-то мужчиной. Он придумывал имена, как движения огненных танцев и расцветки превосходных тканей, словом, как творил всю свою культуру. Нам теперь, прежде чем начать соперничать с ним, надо у него основательно и вдумчиво поучиться. Однако, прежде чем говорить о красоте имен, надо установить, о какой именно красоте мы думаем. Речь пойдет не о внешней прелести звучания, не о благозвучности имен. О благозвучии не легко договориться. Народы говорят каждый на своем языке; языки обладают своими, совершенно разными, системами звуков, своими понятиями о их прекрасных и уродливых сочетаниях, часто недоступными их ближайшим соседям. Сравнивать звуки одного из них со звуками другого и утверждать, что наше русское «ы» некрасиво, а вот турецкий «гайн», который, по словам самих турков, представляет собой нечто среднее между тем звуком, какой издает теленок, подзывая свою мать, и тем, какой слышится из уст неверного, когда его тошнит после выпитого вина,— прекрасен или наоборот, бессмысленно. Мы часто любим выдавать свое национальное за всеобщее. А ведь с точки зрения папуаса какая-нибудь всесветная красавица, этакая «мисс Европа» или «мисс Америка», может казаться бледной немочью, и, наоборот: папуасская Венера никак не восхитит европейца. А бывает и другое: нас нередко пленяет именно все чуждое, странное, непривычное — какое-нибудь неслыханное блюдо китайской кухни, какой-нибудь фетиш или маска с берегов озера Чад. Такое же происходит и со словами незнакомых языков: мы порою слышим их, не понимая значения, и воспринимаем как своеобразную музыку, совсем не так, как воспринимают произносящие их люди. {260} Один очень слабо знавший русский язык латыш уверял меня, что язык наш весьма похож на итальянский. В доказательство он произносил «очень красивый русский слово: «Абкна-вeнна», в котором я с великим трудом мог узнать наше самое обыкновенное «обыкновенно». Помню, как я был разочарован в детстве, когда узнал, что звучная, аристократически пышная фамилия героя известного романа Понсон дю Террайля «Рокамболь» по-французски означает не что иное, как «чеснок»... Сладкозвучность фамилии после этого сильно потускнела в моих представлениях: какая уж тут красота, если «чеснок»? Так же и с именами мест. Название колумбийского городка Баррaнкавермеха звучит для нас торжественно и высокопарно, как имя какого-нибудь высокопоставленного гранда из Кастильи и Арагона. Но стоит узнать, что оно по-испански означает нечто вроде «Красный овраг» или даже «Червивый овраг», мы волей-неволей начинаем думать о нем по-другому, не так ли? Точно так же англичанину или французу может показаться самым красивым из наших имен мест какое-нибудь Пошехонье или Чухлома, а ведь мы к ним так ни с какой стороны не относимся... Нет, фонетическую красоту, благозвучие лучше оставить в стороне: устраивать мировой чемпионат по этой части и трудно, и даже просто невозможно. Обратимся к красоте смысла имени, но и тут придется сделать оговорку. Мы не должны иметь в виду сейчас то, что можно было бы назвать глубокомыслием или благородством содержания имен. Топонимы бесспорно «правильные», содержащие высокую идею или очень точные по своему содержанию — ну, скажем, американское Либерти или африканское Либерия — «свобода», наши Дружба или Мирный — это имена особого рода и класса, о них надо судить с особых позиций. Сейчас же меня интересуют другие названия — те, в которых проявляется именно чувство красоты, те, которые основаны на образном представлении о прелести природы, о замечательных особенностях того места, которое человек называет, словом — отмечены отношением к нему, свойственным людям чутким и тонким, поэтам в душе. {261} Альберт Доза, один из немногих топонимистов, коснувшийся этой стороны всемирной системы географических имен, обронил как-то мысль, что, по его мнению, на великом конкурсе красоты одно из первых мест могло бы занять название скромного озерка (может быть, даже прудика) его родной Франции: Экут с’иль Плё, то есть: «Прислушайся, не идет ли дождь?» Спорить немыслимо — замечательное имя! Так и видишь тихую, темную, настороженную воду, о которую первые капли дождя ударяются с нежным, усиливаемым эхом, шумом. Еще ни глаз ни кожа не замечают этих капель, а чуткая мембрана прудовой поверхности уже отозвалась на их прикосновение и передала его милый ропот внимательному слуху... Прелестное имя, и оно, бесспорно, заслуживает очень высокой эстетической оценки: его дал маленькому водовместилищу человек с душой художника и друга природы. Но имя это не одиноко в мире. Очень далеко от того прудика, в американском штате Минесота, есть другое озерко. Оно лежит в США, но названо тоже французом (французы были первыми колонизаторами этих мест). Оно зовется не менее поэтично: Лак-Ки-Парль, «Озеро, которое говорит»... Прислушайтесь: разве до вас не доносится негромкий, но ясный ропот маленьких волн, бормочущих между корнями лесистых берегов, плеск рыбы в тихих заводях, покрикиванье чаек — тот смутный шелест и ропот, который можно услышать, вероятно, на множестве таких же, укрытых от всего мира, лесных водоемах? Разве не хочется вам хоть раз в жизни послушать, как и что «говорит» это озеро? Разве оно не стало милым для вас по одному своему имени? Ну, что ж? Честь и слава тому, кто такое имя придумал! И вот из американской Миннесоты я переношу вас на русский северо-восток, на суровую уральскую реку Вишеру. Поднимаясь вверх по Вишере в лодке, вы видите на правом ее берегу отвесный срез темно-серого утеса, громаду, поднявшуюся высоко над водой... И в тот же миг вы широко раскрываете глаза. Стоит раздаться малейшему звуку — удару весла, плеску, голосу — тысячи oтгулов поднимаются над рекой, мечутся, сталкиваются, нарастают, как лавина, убегают за излу-{262}чины берега, возвращаются обратно, перекликаясь и повторяя друг друга, точно в расселинах и деревьях спряталась целая толпа, целая ватага наблюдающих за вами взволнованных людей... Вообразите, как это сначала испугало, потом поразило, потом привело в восторг того из наших предков, кто впервые пробрался сюда! Его чувства были свежи и искренни. Его смущение, удивление, восхищение отразились в имени места. Люди назвали его Говорливый Камень... Образно и поэтично, ясно и точно до предела. Говорливый Камень и Разговорчивое Озеро... Вот бы им лежать рядом и вести таинственную беседу на неслыханном языке утесов и вод: Если спросите — откуда Эти сказки и легенды С их лесным благоуханьем, Влажной свежестью долины, Голубым дымком вигвамов, Шумом рек и водопадов, Шумом диким и стозвучным, Как в горах раскаты грома, — Я скажу вам, я отвечу... Г. Лонгфелло «Песнь о Гайавате» А впрочем, может быть, лучше, что они разделены континентами и океанами. Ведь это значит, что всюду и везде живут люди-поэты и прекрасные имена могут возникать на всех языках Земли. ***Те, о которых я рассказал вам только что, кажутся милыми, ласковыми, спокойными. Но бывают и совсем другие. Водопад Ниагара принадлежит сегодня двум государствам, населенным людьми дела, уделяющими, пожалуй, не так уж много внимания прелестям и чудесам природы. Но надо отдать им честь, для своего «главного чуда» они сохранили имя, приданное ему исконными хозяевами страны задолго до прибытия в нее бледнолицых истребителей. Слово «Ниагара» по-индейски значит: «Высоты грозного гула». И я, кажется, вижу того отважного {263} краснокожего, который, пробираясь по девственным чащам родных лесов, когда еще и индейцы не знали всех тайн своей страны, вдруг насторожился, встревоженный... Туч на небе не было, в воздухе не пахло гарью далекого пожара, но чем дальше продвигалась кучка бронзово-красных охотников по нехоженому лесу, тем громче, тем непобедимее вырастала впереди волна непонятного рева — тяжкий, ни на минуту не прекращающийся рык. Может быть, это Гитчи-Манито, Великий Дух, попал в гигантский медвежий капкан и крушит все вокруг себя в дикой ярости? Нет, то не был Гитчи-Манито! Люди прошли сквозь густую поросль и увидели небывалое чудо — воду, ставшую на дыбы, с ревом падающую в бездну. С тех пор протекли века, а та вода все так же падает в ту же пропасть. Нет, кругом не осталось уже ни девственных лесов, ни древнего безмолвия. Нет там больше и краснокожих хозяев Америки, благородных индейцев. Осталось только имя, данное ими. Точно волшебством, оно рисует нам черты духа его создателей, их душевную чистоту, варварскую чуткость их слуха, обращенного к природе... Ниагара! Высоты грозного гула... Разве не чудесно? По другую сторону Атлантики природа, как известно, создала второй, ничуть не менее могучий и поразительный каскад. Англичане, завоеватели страны, дали ему плоское и пошлое английское имя: водопад Виктории. Смешно! Что общего у гиганта, миллионы лет рвущегося в стодвадцатиметровую бездну, с маленькой тридцатишестилетней англичанкой, сидевшей спокойно и благоразумно на английском троне в том 1855 году, когда Давид Ливингстон впервые подошел к великой расселине Замбези? Я не хочу сказать ничего плохого об этом мужественном и добром человеке, но все-таки он был английским пастором-миссионером. К его чести следует напомнить его же собственные слова: «Водопаду этому я присвоил имя Виктории, единственное английское имя, которое я осмелился дать какому-нибудь африканскому месту...» И то хорошо! Задолго до середины XIX века у могучего африканского титана уже было другое, настоящее имя: оно вполне подходило ему. {264} В дремучих лесах канадско-американского Севера водопад Ниагару нельзя было, несколько веков назад, увидеть из такой дали, чтобы прежде до тебя не донесся его яростный рев; естественно, что имя и возникло из этого гула. Тут же в Африке саванн, еще ничего не слыша, люди за много миль видели уже стоящий до облаков над лесами колоссальный столб водяных брызг и тумана, поднимающийся ввысь, как дым над кратером вулкана. «Мы находились в 17 километрах от Ливингстона (так называется поселок на берегу Замбези.— Л. У.),— пишут чехи-путешественники И. Ганзелка и М. Зикмунд,— когда вдоль просеки в сухом колючем кустарнике увидели огромную тучу водяных брызг, резко выделявшуюся на чистом синем небосводе...» Точно так же, без всякого сомнения — сначала облако паров, и только затем звук, поглощаемый здесь узкой щелью бездонной пропасти — увидел водяную лавину, десятки столетий назад и первый древний африканец, приблизившийся к ней. И имя, данное ей на величавом языке макололо, говорило поэтому не о звуковых, а о зрительном впечатлении человека. Ниагару окрестил слух; Моси-оа-Тунье — «Дыму, который гремит» — принесло название зрение. Во всяком случае, началось с него... Мы не только надеемся, мы совершенно уверены, что названию «водопад Виктория» осталось недолго существовать на картах мира. Скоро оно уступит место имени истинному и исконному, созданному народом, который имел полное право нарекать реки, озера и водопады Африки! [83]1 Это и справедливо по-человечески и разумно {265} с точки зрения топонимики: «Дым, который гремит» или водопад Виктории — какое же тут может быть колебание? Маленькое замечание по пути: любопытно, какое большое впечатление производило на древнего человека все, что казалось ему похожим на созданный природой дым. В мире несчетное множество названий обязано ему, хотя предметы, так названные, очень мало походят друг на друга. Смотрите сами. Мексиканский вулкан Попокатепетль. Имя значит: «Гора, которая курит». Древняя форма имя Везувий было Монте Физовио — «Дымящийся». Курилы (острова), по мнению некоторых ученых, получили свое название по русскому глаголу «курить», «куриться». Рейкьявик — столица Исландии. Слово тоже означает «курящаяся бухта», от скандинавского «рейкъя» — «курить» и «виг» — «бухта». Если даже эти имена и не принадлежат к чемпионам красоты, их все же стоит признать выразительными и образными. Канто Дель Агуа — «Песня воды» в чилийских Андах и Нарзан — «нарт-санэ», то есть «Питье богатырей»,— имя источника на Северном Кавказе; Тянь-Шань — «Небесные горы» [84]2 на границе СССР и Китая, Белу-Оризонте («Великолепный кругозор») и Трэс Корачос («Три сердца») в Бразилии — все это, разу-{266}меется, соперники на великом конкурсе топонимических красавцев, который следовало бы провести во всех странах мира. А чем плохо имя Чосен — «Страна утренней свежести», так корейцы называют свою родину. Услышишь его, и кажется, в лицо тебе пахнет чистый воздух моря и гор в тот ранний час, когда солнце спокойно поднимается из легкой дымки над Японским морем, и Корея, одна из первых на старом Евразийском материке, ощущает на своем челе дыхание тихоокеанского чистого бриза... А наши русские имена? Кажется, никто и никогда еще не обследовал их с точки зрения их красоты, а очень стоило бы это сделать. Ведь люди распределяют прекрасные названия, вовсе не считаясь с политической или государственной важностью места: самые теплые, самые светлые и радостные имена — все эти Экут с’иль Пле и Лак ки Парл’и принадлежат не горным цепям, а тихим озеркам, ласковым долинкам, веселым лужайкам и полянам, которые они знают как свои пять пальцев, которые внушают им теплые, почти родственные чувства. Таких имен у нас несчитаное (и, к сожалению, никем не учтенное еще) множество. Уже старые былины рассказали нам про прелестную речку Смородинку — название и поэтическое и точное; вспомните Сестру-реку под Ленинградом; ее финское имя тоже было «Смородинная река»... Красивая Меча, Золотая Липа (река в Западной Украине), Сердце-Камень (мыс на Чукотке), Серебряный Бор под Москвой — разве перечислишь их все? А топонимы и гидронимы народов СССР? Сколько среди них ничуть не менее очаровательных, грозных, торжественных — прекрасных имен! Оно конечно: красота — понятие очень сложное. Когда речь заходит о красоте, так легко, гоняясь за ней, перейти ту границу, которая отделяет прекрасное от миловидного и милозвучного, изящество от вычурности, настоящее чувство от мармеладной сладости. А. Доза гневно говорит о множестве претенциозных, ложно красивых имен, которые владельцы земель дают теперь во Франции береговым утесам возле модных пляжей, рощам около водолечебных заведений да и просто дачным участкам — ради рекламы, стремясь пленить людей {267} с тугим карманом и плохим вкусом. Нейл-Плэзaнс (Нейл-развлечение), Фоли-Реньо (сумасбродства господина Реньо), Монплезир (мое наслаждение) — что может быть противнее?! Как ни огорчительно, такие же марципанные названия пробивают себе дорогу и у нас. На Карельском перешейке появилось несколько озер, названных одинаково Красавицами (они ничуть не красивее соседних, тоже очаровательных водоемов). На любом курортном берегу вы найдете Золотой пляж — точно такой же, как рядом лежащие обыкновенные пляжи; обнаружите поселки Солнечные, где солнечных дней ровно столько же, сколько справа и слева от них... На днях руководители одного советского учреждения любезно познакомили меня со множеством писем, авторы которых рекомендуют названия для новых улиц замечательного городского района, сооружаемого в нашем городе, — того района, которым Ленинград будет обращен к морю, к заливу, района его Морских Ворот. Составители этих писем от всей души старались. Они выбирали самые, с их точки зрения, красивые понятия и представления. Но не всегда эти понятия хорошо укладываются на план великого города на Неве, не всегда гармонируют с его строгим, четким, торжественным и пышным обликом... Предлагается две площади, выходящие к морю, назвать площадьми Белых Ночей и Алых Парусов... Ну что же, может быть, это и не плохо, хотя чуть-чуть слишком красиво. А рядом целому строю не длинных улиц советуют дать «цветочные» имена: улица Роз, улица Сирени, улица Нарциссов, улица Жасмина... Казалось бы, очень даже хорошо. А в то же время не слишком ли много благоухания? В романе Ф. Достоевского «Село Степанчиково» фигурирует некий крепостной человек Видоплясов, самоучкой выучившийся писать стихи. Он стесняется своей фамилии: «Поэт — и вдруг Видоплясов», и придумал заменить ее на другую — Эс-Букетов... Были тогда такие духи... Так вот, не станет ли городской район, район того города, в котором еще Пушкин любил его «стройный, строгий вид», города, рассеченного на части «державным» (именно — {268} державным! Слово-то какое!) теченьем Невы, не станет ли этот парфюмерно-оранжерейный район с такими улицами чем-то прямо противоположным и этой строгости и этой державности? Не повеет ли от него этаким «Эс-Букетом»? Я не спорил бы, если бы подобные названия зазвучали где-либо в новом дачном городке, если бы их роздали аллеям или дорожкам Парка Отдыха... Но тут, в Ленинграде? Как вам самим кажется, дорогие мои читатели? Бантики и кружева, даже самые лучшие, уместны на бальном платье. Но подойдут ли они к шинели воина, к бушлату матроса, к сюртуку академика, к рабочей блузе мастера в цеху? А ведь это и есть истинные ленинградцы! ***Есть и еще одна опасность. Она встает на пути тех, кто любит давать географическим местам чрезмерно сложные, многословные или связанные со слишком возвышенным содержанием и смыслом имена. Русской топонимике многословные названия мало свойственны. Мы не знаем имен, напоминающих по строению французское Экут с’иль Пле, имен-предложений. Названия, состоящие из нескольких слов, у нас либо просто исчезают (как исчезли в Ленинграде улица Третьего Июля, проспект Двадцать Пятого Октября, площадь Жертв Революции), либо же язык народа обкатывает и оглаживает их при бесчисленных повторениях, как морской прибой обкатывает остроугольные камешки, превращая их в круглую, гладкую гальку. Да так случается и не только у нас. Ревностные католики, испанцы XVI века, высадясь в устье Рио де ла Платы основали город и назвали его, по их тогдашним понятиям, великолепным, благочестивым именем: СИУДАТ ДЕ ЛА САНТИССИМА ТРИНИДАТ И ПУЭРТО ДЕ НУЭСТРА СЕНЬОРА ДЕ БУЭНОС АЙРЕСЭто значило дословно: «Город святейшей троицы и гавань нашей владычицы божьей матери попутных ветров»... Такое имя я мог бы с полным правом поставить {269} в один ряд с Лланфайр’ами и Гунгамаугг’ами страниц 199 и 238-й. Но вот прошло четыреста тридцать лет, и что осталось от этого пышного велеречия? Уже давно непомерное имя превратилось в двухсловное Бунос-Айрес — таким знаем его и мы с вами. Испанцы, возможно опасаясь греха, не пошли бы дальше в сокращении. Но в дело вмешались безбожные янки; в их устах даже это вполне приемлемое словосочетание не умещалось удобно. Они переделали его в совсем краткое, на сто процентов бессмысленное, но удобное в обиходе Байрес. И сами испанцы приняли новое имя: не для бумаг и письменной речи, но для употребления в быту. Русский язык особенно рьяно сопротивляется существованию имен составных, образованных из нескольких слов. Он очень быстро превратил грозное Санкт-Питер-Бург в запанибратское Питер. Он упорно старается превратить немецкое сложное Ораниенбаум в матросское лаконичное Рамбов (ни один моряк-балтиец не скажет иначе). Про эту склонность нашего языка никак не следует забывать тому, кто хочет дать месту имя с расчетом на долгую жизнь. Надо помнить и вот о чем. Слово может иметь самый высокий смысл. Имя человека может принадлежать величайшему герою, гениальному ученому. Они могут вызывать благоговение и трепет. Но как только это слово или это имя превращаются в название места, к ним устанавливается совсем другое отношение... Так бывало всегда. Благочестивые люди называли свой посад Троице-Сергиевским. Спустя сто лет все уже называли его просто Троица. А затем каждый день на базаре или в трактире можно было услышать совсем не благочестивые слова: «Ну, брат, ваша Троица — такая дыра!» или «Занесла меня нелегкая в эту разнесчастную Троицу...» И даже сами священники не видели в этом ничего предосудительного: а как же иначе? Ведь теперь «Троица» уже значило: такой-то посад, и только! В далеком прошлом имена городов, сел, улиц возникали стихийно, и предупредить такие неожиданные повороты в их судьбе было просто немыслимо. Но теперь-то мы можем и должны предусмотреть их. {270} Мне не слишком приятно слышать, как, доезжая до площади Льва Толстого в Ленинграде, добрая часть пассажиров автобуса, проталкиваясь вперед, ничего плохого не думая, спрашивает, постукивая передних в плечо: «Вы на Льва сходите?» Столь же странно и в Москве, подъезжая к площади Борьбы, публика осведомляется на разные лады: «На Борьбе сойдете?», «На Борьбы — сойдете?», «На Борьбу слезаете?». А ведь ничего с этим не поделаешь, раз уж существует такое имя. И вот то, что должно было бы служить к возвеличению человека, события, подвига, начинает только принижать его. Большая мысль превращается в разменную монетку слова, и она ходит-ходит по рукам, пока не потеряется. Тот, кому выпало на долю дать хотя бы одно-единственное имя одному-единственному месту, должен твердо помнить: для этого нужны и знания, и вкус, и предусмотрительность, и осторожность, осторожность — прежде всего... {271} Примечания:7 1 Р. Фишер, на съезде славистов в 1958 году. О значении слова «Урал» писал венгерский филолог В. Кальман. 8 * Так напечатано. Должно быть — А. Н. Толстого.— Ю. Ш. 70 1 Слово это значит: «холм, острый, как конец стрелы». Индейское звучание искажено. 71 1 Другие журналы пишут имя так: ТАУМАТАВХАКАТАНГИХАНГАКОАУОТАМАТЭАТУРИПУК-АКАЦИКИМАУНГАХОРОНУКУЙОКАЙВХЕНУАКИТАНАТАХУ. Если это начертание правильно — в нем 83 знака, мировой рекорд! Но, поскольку возникает спор, я его не зачитываю маорийской команде. 72 1 Существуют ученые, не согласные с этим объяснением; они считают происхождение имени «алеуты» невыясненным. Ну что ж, подождем, пока они разберутся: пока что мы можем принять и данную гипотезу. 73 2 «Датэчи панэ» — «Дайте хлеба». «Портате вино» — «Принесите вина». Обе просьбы выражены на чистом итальянском языке. Жевакин, не зная ни французского, ни итальянского, повторяет их по-итальянски, а считает французскими. 74 3 Или ответили: «Ю-катан» — «Не понимаю». 75 1 Или вы можете теперь предложить и такое решение: там росло много анютиных глазок, посмотрите на стр. 156: это растеньице в народе зовут так: братки. 76 1 Это и так и не так, если говорить серьезно. У восточных (и у тюркских) народов слова «белый» и «черный» могут означать и понятия, очень далекие от оттенков цвета: «Белый» может значить «южный», а «черный» — «северный». В Азербайджане этими словами обозначаются ветры западный и восточный. В более глубокой древности нам известны случаи, когда страны света обозначались так: северный — черный западный — белый восточный — голубой южный — красныйСреднеазиатские народы именно поэтому называли когда-то Каспийское море — Белым, Ак-Деныз... Могут «цветные слова» иметь и иные значения: «белая река» — горная, «черная река» — равнинная. Да что удивляться: ведь и мы сами называем «белым днем» вовсе не зимний, снежный, а самый обычный день в разгаре, «черным днем» — отнюдь не темный, а плохой, тяжелый для нашего воспоминания день. Рассуждая о названиях-цветах, никогда нельзя упускать это из вида. 77 1 Это же значение в ненецком языке имеет название Нарьян-Мар. 78 1 Впрочем, тут дело обстоит, как вы помните, сложнее: смотрите стр. 81. 79 2 Но есть город Зелена Гура в Польше, ранее тоже именовавшийся Грюнберг. А подозревают, что имя его происходит от человека, которого звали по-немецки Грюн. Как видите, это уже обходной путь названия. Осторожно, товарищи: топонимика! 80 1 Заимствованное из тюркских языков. 81 1 Одно, по-видимому, все же есть — Соболята. См. стр. 297—299. 82 1 Этот пример и основные соображения данных двух главок взяты мною из любопытнейшей книжки: «Принципы топонимики», из статей В. Никонова, А. Попова, А. Суперанской. 83 1 Книга эта уже была написана, когда в «Литературной газете» от 12 апреля 1966 года появилась заметка: «Как назвать озеро?» По ее сведениям, три африканских молодых государства — Кения, Танзания и Уганда — ведут широкий опрос читателей своих газет, стремясь узнать, как хотели бы африканцы заново назвать огромное озеро, расположенное как раз между тремя этими странами. Старое имя его Ньянца, или Ньясса, означало просто «озеро». Англичанин Д. Спик, первый из европейцев, увидевший его неоглядную гладь в 1858 году, через три года после того, как Д. Ливингстон вышел к Моси-Оа-Тунье, дал огромному внутреннему морю Африки традиционное имя Виктория, все в честь той же королевы. Теперь кенийцы, жители Танзании и Уганды, предлагают множество новых названий, от Ухуру — «свобода», до Ширикишо — «объединение». Одни составляют имена из букв, входящих в названия самих прилегающих стран или их главных городов (скажем: Ка-на-да, из Кампала + Найроби + Дар — эс Салам); другие хотят увековечить в этом имени своих вождей-патриотов. Некоторым кажется, что имя Виктория можно сохранить: ведь это слово значит и «победа» по-латыни... А может быть, разумнее всего было бы изучить, как называли великое водное пространство до прибытия европейцев жившие по его берегам племена? Навряд ли только одним нарицательным «Ньянца» — «озеро»... Может быть, у которого-либо из них было уже создано для него грозное и поэтичное, овеянное древними легендами название, такое же, как у великого водопада Африки? Стоит ли выдумывать там, где великий называтель — народ — уже сказал свое слово? 84 2 Вспомните датскую Небесную гору, Гиммельсбьергхет с ее высотой в 170 метров. Высшая точка Тянь-Шаня, пик Победы, имеет отметку 7439 метров. "> |
|
||
Главная | Контакты | Прислать материал | Добавить в избранное | Сообщить об ошибке |
||||
|